Тайна святых - Петр Иванов

* * *

Личная судьба пап Григория VII и Иннокентия III наводит на некоторые размышления. Мы видели, как печально закончилась жизнь Григория VII: против Генриха IV он призвал себе на помощь сарацин, и они разграбили его собственную резиденцию Рим; папа умер в изгнании. Глубокий неуспех в большой политике сопутствовал также и Иннокентию III: “Великая хартия вольностей” в Англии как результат победы папы над королем; полная измена “любимого сына” Оттона (с которым Иннокентий, по его словам, сросся сердцем) в Германии; наконец, вынужденная помощь молодому Гогенштауфену — Фридриху II на беду, если не себе (ибо умер вовремя), то папской власти.

Можно считать, что папы эти, несмотря на приписываемое им могущество, перешли в иной мир с чувством личного поражения, что, конечно, благоприятно для спасения их душ. Это чувство поражения в делах земных надо признать милостью Божией к несчастным, занявшим, вследствие особого состояния церкви: назревающего антихристова духа, не соответственное их духовности первое место в церкви. Будучи в духовном порядке сосудами низкого употребления (терминология ап. Павла), они, получив власть в Христовом обществе, стали действовать, по их разумению, на благо ему, на самом же деле сеяли и утверждали в церкви зло. Самая сущность христианства: живой Христос, откровение, голос Духа Святого, любовь между братьями, духовное разумение Священного писания были для них пустыми понятиями, которые они заполняли, в случае надобности, любым содержанием.

“Тайна беззакония”, о которой говорил ап. Павел, при этих папах обернулась проявленным беззаконием, однако не была решительно отвергнута церковью, а была как бы усвоена ею, впиталась в ее жизнь как некая вторая истина.

Тайный враг церкви

Мы достаточно ознакомились с письмами, посланиями, делами и мыслями папы Григория VII и папы Иннокентия III, чтобы сделать заключение, что деятельность их исполнена насилия, а не любви. Почему же до сих пор католическая церковь не только не отвергла их, а пользуется их мыслями как доброкачественным церковным материалом? И почему все историки — и церковные и светские называют их великими и могущественными и уделяют им так много места, как будто бы они были не крайнее духовное и злое невежество — случайное явление в церкви, а некая очень положительная величина?

Что касается светских историков, то они не могут, да и не их дело входить в духовную оценку церковных деятелей; они уделяют этим папам много места, потому что, действительно, последние имели огромное влияние на ход истории церкви. Что влияние это было отрицательное, многие историки, конечно, видят и даже показывают, но как бы негласно, соблюдая декорум принятой церковной традиции. Так как большинство историков или позитивисты, или деисты, относящиеся к церкви с презрительной снисходительностью (в лучшем случае), то при изображении этих пап держатся двойного тона: традиционно-церковного — называют их великими из великих и уделяют им томы исследований и иронического, указывая на их действия, подтверждающие всегдашнее мнение этих историков, что церковь ничего общего с духом Евангелия Христова не имеет.

Другое дело, церковные историки и сама церковь. В их признании за этими папами церковного значения свидетельствуется, воочию, что в церкви последнего тысячелетия нет истинной духовной оценки событий. Вернее сказать, она есть, но не на словах, а в жизни святых, Божиих людей, по чину Мельхиседека, служителей Христа. Молча, они громко говорят и обличают. Те же, кто говорит в церкви, не знают, в чем правда. Им кажется, что в церкви отступление от истины бывает только одного порядка, именно нарушение чистоты догмата. "Они предполагают, что у церкви только один свой внутренний враг — еретик. Сначала ему стараются доказать его заблуждение, а потом круто расправляются (вопреки апостольскому завету и мнению всех святых), если он упорствует. Считают также своим кровным врагом атеиста, т. е. человека, не по своей вине отошедшего не только от церкви, но и от веры в Бога, и пытаются с ним бесплодно спорить. Называют также врагами язычников, магометан и проч. Но, стараясь одолеть зримого врага, церковные деятели не только не борются, но как бы не предполагают, что в церкви есть гораздо более злой враг, чем ересь, ибо это враг сокровенный внутрицерковный. И не один враг, а несколько.

Эти враги — лжехристианство, лжеапостоольство и лжесвятость.

Лжехристианством назовем признание и осуществление целей выдаваемых за христианство церковным учительством, между тем как они ничего общего с христианством не имеют. Например, стремление ввести Царство Божие на земле путями внешними (теократия); или объявление imperium'а священным и потому освящение всяких действий, направленных к его возвеличению (миропомазание царя, которое рассматривается как нечто придающее этому званию сверхъестественное значение, а не как благодатная помощь на служение и которое (миропомазание) может повторяться в жизни и не только царской). Лжеапостoльcтво это антихристовы способы действий, применяемые начальниками церквей; прежде всего насилия всякого рода и одобрение насилий. Чтобы оттенить правду апостольскую, необходимо всегда помнить завет ап. Петра: “Пастырей умоляю (а не повелеваю!) я, свидетель страданий Христовых (не понапрасну вставлено: Сам страдал, а не других заставлял страдать), пасите Божие стадо, не владычествуя над наследием Божиим, но подавая пример стаду” (I. Петр 5, 1–3). Сказано: не владычествуйте, а епископов, словно в насмешку, принято именовать владыками.

Лжесвятость это всяческая праведность и аскетство, но без любви.

Язычество в церкви

В чем заключалась хитрая цель антихристова духа, когда он утвердился в церкви через лжехристианство, лжеапостольство и лжесвятОсть. Он материализировал догмат. Чтобы это понять, вспомним слова Христа о соли: соль добрая вещь, но если потеряет силу, никуда не годится. Догмат, применяемый и соблюдаемый без любви, теряет всякое значение, превращается в нечто безблагодатное, мертвое. Мало того, при действии диавола превращается и в нечто живое, но противоположное духу Христа, Чтобы убедиться в этом, следует обратить внимание, что произошло с догматом после времен Григория VII и Иннокентия III.

Он был превращен в орудие истязания человеческой души.

Как это могло стать?

Догмат, т. е. писаное учение Христа, лишенное света Божия (благодати), становится идолом. Это злейший идол из всех, когда-либо бывших, ибо его творит сознательное противление духу Христа (любви).

И если финикийский бог и индусская богиня Кали требуют кровавых человеческих приношений, то этот христианский идол жаждет мучительных истязаний не только физических, но, главным образом, нравственных пыток. Здесь воплощается мысль одного святого, что человек в своей злобе может превзойти диавола. Сатана принадлежал к роду ангелов; но не ангелам, а только человеку дан творческий дар. и вот этот дар здесь создает все новые и новые извилины допроса пытаемого еретика, допрашивающий инквизитор играет — творит муку в душе подсудимого.

Когда Иннокентий III, кощунственно ссылаясь на слова ап. Павла, что “он (ап. Павел), будучи хитер, брал лукавством” (II. Кор. 12, 16), рекомендовал своим легатам “в подражание апостолу” опутать подозреваемого искусством мудрого лицемерия (dissimulationis), он, конечно, еще не предвидел, до каких вершин творчества дойдет в лице инквизиторов католическая церковь, приказывая “опутывать” души подозреваемых в ереси искусством “мудрого лицемерия” (издевательства).

В специальных исследованиях читатель может познакомиться с сатанинским глубинами инквизиции, большинство же историков церкви не любят углубляться в этот предмет. Они скромно отмечают даты: соборы авиньонский 1209 г. и монпелиесский 1215 г. предписали, чтобы в каждом приходе одно духовное лицо и один мирянин были обязаны выслеживать еретиков. Папой Григорием IХ инквизиция была предоставлена ордену доминиканцев (1232 г.). Папой Иннокентием IV инквизиторам для выведывания истины было даровано право употреблять пытки (1250 г).

Некоторые из историков прибавляют: германскому уголовному суду вначале было чуждо применение пыток при допросах подсудимых. Пытки введены гораздо позднее в подражание церковной инквизиции.

* * *

Из мрачных подземелий, где священники (т. е. учителя веры) — инквизиторы — с творческим вдохновением истязали души людей и всячески проливали человеческую кровь, сжимая, ломали кости, вытягивали жилы, — расползался по всему церковному обществу злой и болезненный духовный смрад. Церковное учительство всегда подает тот или иной пример стаду: и инквизиция не могла не вызвать в народе соответствующих ей чувств.

Самый предмет инквизиции — расследование чистоты веры — не был понятен огромному большинству: кто в те времена на западе при царящей неграмотности интересовался догматическими тонкостями. Народ только видел, что из его среды внезапно хватали и уводили человека, вчера еще со всеми вместе посещавшего храм Божий. Через несколько времени арестованного, изуродованного пытками, торжественно вели на площадь, чтобы сжечь на костре во славу Божию. Верным сынам церкви, привыкшим к послушанию, давалось понять, что осужденный знался с диаволом. Чтобы в этом никто не сомневался, его одевали в причудливый наряд, испещренный отвратительными фигурами бесов, а на голову нахлобучивали сатанинский колпак.