Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

никакого интеллектуального воспитания вообще. И в рассказе не обошлось без обсуждения религии. Вера Жюли становится инструментом ее искупления; религиозная церемония, освятившая ее брак, принесла ей чувство очищения и посвящения. Однако книга пронизана ярко выраженной протестантской верой. Сен-Пре высмеивает то, что кажется ему лицемерием католического духовенства в Париже, Вольмар осуждает безбрачие священнослужителей как прикрытие для прелюбодеяния, а Руссо от себя лично добавляет: «Навязывать безбрачие столь многочисленной группе, как римское духовенство, значит не столько запретить им иметь собственных женщин, сколько приказать им удовлетворять себя за счет женщин других мужчин».68 Мимоходом Руссо заявляет о необходимости религиозной терпимости, распространяя ее даже на атеистов: «Ни один истинно верующий не будет ни нетерпимым, ни гонителем. Если бы я был магистратом и если бы закон предусматривал смертную казнь для атеистов, я бы начал с того, что сжег бы, как такового, того, кто пришел бы доносить на другого».69

Роман оказал эпохальное влияние, пробудив в Европе интерес к красотам и возвышенностям природы. В Вольтере, Дидро и д'Алембере лихорадка философии и городской жизни не способствовала восприятию величия гор и калейдоскопа неба. Преимущество Руссо заключалось в том, что он родился среди самых впечатляющих пейзажей Европы. Он прошел пешком из Женевы в Савойю, через Альпы в Турин, а из Турина во Францию; он наслаждался видами, звуками и ароматами сельской местности; он ощущал каждый восход солнца как триумф божества над злом и сомнением. Он представлял себе мистическое согласие между своими настроениями и изменчивым нравом земли и воздуха; его экстаз любви охватывал каждое дерево и цветок, каждую травинку. Он поднялся в Альпы до середины их высоты и обнаружил чистоту воздуха, которая, казалось, очищала и проясняла его мысли. Он описывал эти переживания с таким чувством и живостью, что альпинизм, особенно в Швейцарии, стал одним из главных видов спорта в Европе.

Никогда еще в современной литературе чувство, страсть и романтическая любовь не получали столь подробного и красноречивого изложения и защиты. Выступая против преклонения перед разумом от Буало до Вольтера, Руссо провозгласил примат чувства и его право быть услышанным в толковании жизни и оценке вероучений. С «Новой Элоизы» романтическое движение бросило вызов классической эпохе. Конечно, романтические моменты были и в эпоху расцвета классики: Оноре д'Эрфе играл с буколической любовью в «Астрее» (1610–27); мадемуазель де Скюдери растягивала любовь в «Артамене, или Великом Кире» (1649–53); мадам де Ла Файетт поженила любовь и смерть в «Принцессе де Клев» (1678); Расин поднял ту же тему в «Федре» (1677) — самой вершине классического века. Вспомним, как Руссо унаследовал старые романы от матери и читал их вместе с отцом. Что касается Альп, то Альбрехт фон Халлер уже воспевал их величие (1729), а Джеймс Томсон воспевал красоту и ужас времен года (1726–30). Жан-Жак наверняка читал «Манон Леско» Прево (1731), и (поскольку он с трудом читал по-английски) он должен был быть знаком с «Клариссой» Ричардсона (1747–48) в переводе Прево. Из этого двухтысячестраничного (все еще неоконченного) соблазнения он почерпнул буквенную форму повествования как благоприятную для психологического анализа; и он дал Жюли кузину-наперсницу в лице Клэр, как Ричардсон дал Клариссе мисс Хоу. Руссо с негодованием отметил, что вскоре после «Жюли» Дидро опубликовал экстатический «Éloge de Richardson» (1761), приглушив славу «Жюли».

Джули вполне равна Клариссе по оригинальности и недостаткам, значительно превосходя ее по стилю. Обе они богаты неправдоподобностями и тяжелы проповедями. Но Франция, превосходящая весь мир по стилю, никогда не знала, чтобы французский язык приобретал такие краски, пылкость, плавность и ритм. Руссо не просто проповедовал чувства, он ими владел; все, к чему он прикасался, было пронизано чувствительностью и сентиментальностью, и хотя мы можем улыбаться его восторгам, мы находим себя согретыми его огнем. Мы можем возмущаться и торопиться с несвоевременными рассуждениями, но мы читаем дальше; и время от времени сцена, пронизанная сильным чувством, возобновляет жизнь повести. Вольтер мыслил идеями и писал эпиграммами; Руссо видел картинами и сочинял ощущениями. Его фразы и периоды не были бесхитростными; он признавался, что переворачивал их в постели, пока страсть художника пугала сон.70 «Я должен читать Руссо, — говорил Кант, — пока красота его выражения не перестанет меня отвлекать, и только тогда я смогу исследовать его с умом».71

Жюли пользовалась успехом у всех, кроме философов. Гримм назвал ее «слабым подражанием» «Клариссе» и предсказал, что она скоро будет забыта.72 «Не надо больше о романе Жан-Жака, будьте добры», — прорычал Вольтер (21 января 1761 г.); «Я прочел его, к моему огорчению, и ему было бы приятно, если бы у меня было время сказать, что я думаю об этой глупой книге».73 Месяц спустя он высказал это в «Письмах о Новой Элоизе», опубликованных под псевдонимом. Он указывал на грамматические ошибки и не подавал признаков того, что ему понравились описания природы Руссо — хотя позже он будет подражать Жан-Жаку, взобравшись на холм, чтобы поклониться восходящему солнцу. Париж узнал руку Вольтера и решил, что патриарх уязвлен ревностью.

Не обращая внимания на эти уколы, Руссо был в восторге от приема своего первого полнометражного произведения. «Во всей истории литературы, — думал Мишле, — никогда еще не было такого большого успеха».74 Издание следовало за изданием, но тиражи значительно отставали от спроса. В магазинах образовывались очереди, чтобы купить книгу; нетерпеливые читатели платили двенадцать су в час, чтобы взять ее на время; те, у кого она была днем, сдавали ее на ночь другим.75 Руссо с удовольствием рассказывал, как одна дама, собираясь на бал в Оперу, заказала карету, взялась за Жюли и так заинтересовалась, что читала до четырех утра, пока ждала горничную и лошадей.76 Он приписывал свой триумф удовольствию, которое женщины получали от чтения о любви; но были и женщины, которым надоело быть любовницами, и они жаждали быть женами и иметь отцов для своих детей. Сотни писем пришли Руссо в Монморанси с благодарностью за его книгу; так много женщин признавались ему в любви, что его воображение заключило: «В высшей жизни не было ни одной женщины, с которой я не имел бы успеха, если бы взялся это сделать».77

Это было нечто новое, когда человек так полно раскрывал себя, как это сделал Руссо через Сен-Пре и Жюли; и ничто так не интересно, как человеческая душа, пусть даже частично или бессознательно обнаженная для обозрения. Здесь, сказала мадам де Сталь, «все завесы сердца были