Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

руки задрожали, как нежные губы — губы моей Джули — прижались к моим, а я сам оказался в ее объятиях! Быстрее молнии внезапный огонь вырвался из моего тела».60 К письму xxix он соблазнил ее, или она его. Он проливает на нее потоки восторга, но она думает, что все потеряно. «Один незащищенный момент предал меня бесконечным страданиям. Я упала в бездну позора, из которой нет возврата».61

Мать Жюли, узнав о ее совращении, умирает от горя. Барон клянется убить Сен-Пре, после чего отправляется в кругосветное путешествие. Раскаиваясь и повинуясь отцу, Жюли выходит замуж за Вольмара, русского высокого происхождения и солидных лет. Тайно она продолжает переписываться с Сен-Пре и испытывать к нему чувства более сильные, чем покорная привязанность к мужу. Она с удивлением обнаруживает, что Вольмар, хотя и атеист, хороший человек, верный ей, заботящийся о ее комфорте, справедливый и великодушный ко всем. В одном из писем Сен-Пре она уверяет его, что муж и жена могут найти удовлетворение в браке по расчету. Но она больше никогда не познает полного счастья. Ее добрачное отклонение тяготит ее память. Наконец она признается мужу в том грехе. Он знал о нем и решил никогда не упоминать о нем; он говорит ей, что это был вовсе не грех, и, чтобы подтвердить ее отпущение грехов, приглашает Сен-Прё приехать и остаться с ними в качестве воспитателя их детей. Сен-Прё приезжает, и мы убеждаемся, что они живут в гармонии, пока смерть не разлучит их. Невероятный муж отсутствует несколько дней. Жюли и Сен-Пре катаются на лодках по Женевскому озеру; они переправляются в Савойю, и он показывает ей камни, на которых во время своего изгнания написал ее имя; он плачет, она держит его дрожащую руку, но они безгрешно возвращаются в ее дом в Кларенсе, в департаменте Во.62

Они удивляются, как Вольмар может быть таким хорошим без религиозной веры. Сен-Прё, который, как и Жюли, является набожным протестантом, объясняет эту аномалию:

Проживая в римско-католических странах, он никогда не был лучшего мнения о христианстве, чем то, что он там исповедовал. Их религия, по его мнению, служила лишь интересам их священников; она состояла из нелепых гримас и жаргона слов без смысла. Он видел, что здравомыслящие и честные люди единодушно придерживались его мнения и не стеснялись говорить об этом; более того, сами священнослужители под розой высмеивали в частном порядке то, что они проповедовали и чему учили публично; поэтому он часто уверял нас, что, потратив много времени и усилий на поиски, он не встретил больше трех священников, которые верили бы в Бога.63

Руссо добавляет в сноске: «Не дай Бог, чтобы я одобрил эти жесткие и необдуманные утверждения!». Несмотря на это, Вольмар регулярно посещает протестантские службы вместе с Жюли, из уважения к ней и своим соседям. Жюли и Сен-Пре видят в нем «страннейшую нелепость» — человека, который «думает как неверный, а ведет себя как христианин».64

Он не заслужил последнего удара. Жюли, умирая от лихорадки, полученной при спасении сына от утопления, передает Вольмару незапечатанное письмо к Сен-Пре, в котором признается Сен-Пре, что он всегда был ее единственной любовью. Можно понять неизменность этого первого впечатления, но зачем «вознаграждать долгую верность и доверие мужа столь жестоким отказом на смертном одре? Это вряд ли согласуется с благородством, которым автор наделил характер Жюли.

Тем не менее она является одним из величайших портретов в современной художественной литературе. Хотя она, вероятно, была навеяна «Клариссой» Ричардсона, ее вдохновили воспоминания самого Руссо: две девушки, чьих лошадей он перевел через ручей в Анси; воспоминания о госпоже де Варенс в первые годы его жизни под ее защитой; а затем госпожа д'Удето, которая заставила его почувствовать переполнение любовью, подавив его желание. Конечно, Жюли не является ни одной из этих женщин, и, возможно, ни одной женщиной, которую Руссо когда-либо встречал, но лишь составной идеал его мечты. Картину портит то, что Руссо настаивает на том, чтобы почти все его персонажи говорили как Руссо; Жюли, по мере того как материнство углубляет ее, становится мудрецом, который пространно рассуждает обо всем — от домашней экономики до мистического единения с Богом. «Мы разберемся в обоснованности этого аргумента», — говорит она; но какая милая женщина когда-нибудь опускалась до такого батонизма?

Сен-Пре, конечно, особенно Руссо, чувствительный ко всем женским чарам, жаждущий преклонить колени у их идеализированных ног и излить красноречивые фразы преданности и страсти, которые он репетировал в своем одиночестве. Руссо описывает его как «вечно совершающего какое-то безумие и вечно пытающегося стать мудрым».65 Сен-Пре — невероятный ханжа по сравнению с откровенно злодейской Лавлейс Ричардсона. Он тоже должен разевать рот на Руссо: описывает Париж как водоворот зол — большое богатство, большая бедность, некомпетентное правительство, плохой воздух, плохая музыка, банальные разговоры, тщеславная философия, почти полный крах религии, морали и брака; повторяет первое «Рассуждение» о природной доброте человека и развращающем и унижающем влиянии цивилизации; хвалит Жюли и Вольмара за то, что они предпочитают тихую и благотворную жизнь в деревне Кларенс.

Вольмар — самый оригинальный персонаж в галерее Руссо. Кто был его образцом? Возможно, д'Ольбах, «любезный атеист», барон-философ, добродетельный материалист, преданный муж одной жены, а затем ее сестры. И, возможно, Сен-Ламбер, который шокировал Руссо проповедью атеизма, но простил его за любовь к любовнице. Руссо откровенно признается, что использует живые прототипы и личные воспоминания:

Переполненное постигшим меня несчастьем и все еще охваченное столь бурными эмоциями, мое сердце добавляло чувства своих страданий к идеям, которые внушали мне размышления…Сам того не замечая, я описывал положение, в котором находился, давал портреты Гримма, госпожи д'Эпинэ, госпожи д'Удето, Сен-Ламбера и себя.66

Через эти портреты Руссо раскрыл почти все грани своей философии. Он дал идеальную картину счастливого брака, сельскохозяйственного поместья, управляемого с эффективностью, справедливостью и гуманностью, и детей, воспитанных в образцовом сочетании свободы и послушания, сдержанности и ума. Он предвосхитил аргументы своего «Эмиля»: воспитание должно быть направлено сначала на здоровье тела, затем на стоическую дисциплину характера и только потом на разум. «Единственное средство сделать детей послушными, — говорит Жюли, — это не рассуждать с ними, а убедить их в том, что разум выше их возраста»;67 До полового созревания не должно быть никакого обращения к разуму,