Избранное - Пентти Хаанпяя

Вглядываясь в те направления и идейные концепции, которые характеризовали послевоенное творчество писателя, нетрудно предугадать их дальнейшее развитие и тот путь, по которому пошел бы Пентти Хаанпяя. Этому свидетельство и его наброски к незаконченному роману «Деревья». Однако ему не было суждено реализовать свои планы — в 1955 году, в канун своего 50-летия, он трагически погиб, утонув в озере Исо-Ламуярви, недалеко от родной деревни. В расцвете творческих сил ушел из жизни один из самобытнейших писателей Финляндии.

По мнению известного финского литературоведа Кая Лайтинена, Пентти Хаанпяя был одним из последних подлинно народных финских художников слова, изображавших поэзию жизни далекого северного захолустья. Ведь он почти всю свою жизнь провел в среде отображаемого им мира, а ныне этот самобытный патриархальный мир невозвратимо уходит в прошлое.

В узком географическом пространстве обитают почти все литературные персонажи Хаанпяя: земледельцы и солдаты, бродяги и лесорубы… Но Хаанпяя сумел извлечь из этого небогатого жизненного материала, как искусный музыкант из пятиструнного кантеле, новые и необычайно богатые звуки и оттенки. Хаанпяя никогда не умел писать о том, чего не видел и не испытывал, но это не мешало ему прослыть писателем с дерзкой художественной фантазией.

Если в ранних произведениях Хаанпяя чаще всего выступают персонажи с болезненной психологией, страдавшие не только от внешних обстоятельств, но и от своих внутренних противоречий, то в более позднем творчестве, особенно в послевоенном, герои его произведений отличаются преимущественно нравственным здоровьем и целостностью характера, при всей тяжести жизни сохранившие веселый нрав и чувство прекрасного. Сталкивая мироощущение своих героев с ходом реальной жизни, Хаанпяя всегда оставлял за ними право на сомнение и веру, отчаяние и надежду. Он с вниманием относился к тому, как в человеке пробуждается что-то новое, может быть, еще не совсем осознанное, но постепенно изменяющее строй его чувств. По меткому определению известного советского литературоведа Эйно Карху, эти герои Хаанпяя «то полны иронии и какого-то бесцельного и бесплодного презрения ко всему на свете, то на их лицах появляется печально-серьезная усмешка, потом их охватывает неподдельная тревога и гнев: они начинают понимать ужас своего положения, и, стало быть, мыслительные способности, по крайней мере некоторых из них, продвинулись уже на один шаг вперед». И вряд ли можно согласиться с мнением ряда финских литературных критиков о том, что духовный мир героев Хаанпяя примитивен и ограничен, что его персонажи инертны и апатичны по отношению к окружающему их миру. Наоборот, Хаанпяя всегда пытался доказать, что и во внешне примитивном мире обитают люди с высокими интеллектуальными способностями.

На начальном этапе творческой жизни мировосприятию Хаанпяя не всегда хватало целостности, и к широкой народной точке зрения он пробивался не только сознательно, сколько инстинктивной «художественной ощупью». По мере того как развивались мировоззренческие концепции писателя, стихийное недовольство стало вытесняться осмысленной и сознательной борьбой против этого пагубного мира в целом.

В своем творчестве Хаанпяя в основном изучал механизм бедности, войны и экономического кризиса, их разлагающее действие на человеческую личность. Показывал, что жизнь в условиях капиталистического общества, порождающего эти аномалии, есть борьба, в которой победу можно одержать лишь благодаря упорному труду, моральной устойчивости. Для него свобода человеческой личности была высшей ценностью в мире, ведь он сам, как и его герои, хотел жить «под широким открытым небом». Он всегда с большим недоверием относился к мифам буржуазного общества и его морально-этическим и духовным нормам жизни. В этих нормах, а также в бедности, войне и экономическом кризисе он видел главные факторы, ущемляющие и ограничивающие свободу человека и его жизнь.

Вместе с тем для Хаанпяя жизнь была прекрасна в своей сиюминутности. «Солнце сияет, ветер дует, дождь накрапывает. Это жизнь. Другой не будет», — писал он в своем дневнике. Ту же мысль он высказывал устами своего героя в рассказе «Дни лесоруба» (1934): «Нет, не найти другого места, где бы жить было так прекрасно, как в этом мире, — жить, чтобы увидеть свершение завтрашнего дня». Пентти Хаанпяя был поэтом этого осязаемого и противоречивого мира. Один из его сборников рассказов носит название «Горечь красоты жизни человеческой». Уже в самом этом названии определяется его видение мира. Познавая этот мир, он научился уважать все живое, удалое, бесшабашное, все то, о чем так образно писал Арво Туртиайнен в своем стихотворении памяти Пентти Хаанпяя:

Вереска запах,ручья мельканье,чавканье торфа,болота дыханье,блики солнца,осенние тучи,крепкие старцы,бор могучий,женщины смех,что ласкает ухо,храпит в канавесплавщик под мухой,картежников рой —уж таких не заденьте! —это и есть нашХаанпяя Пентти.Чует в нем каждыйи силу мужскую,и веселья жар,и теплоту людскую.П. Раудсепп

Пентти Хаанпяя

Сапоги девяти солдат

1

Тихо-мирно висели сапоги на жердях вдоль стены склада. Это были новые сапоги, их ожидала жизнь, полная приключений, их ждали ноги солдата, мужественные и покорные. Горделиво поблескивая, они, казалось, презрительно поглядывали в противоположную сторону, где висели их собратья, бывшие в употреблении, — скособоченные, поцарапанные, бесформенные. Жизнь и солдатские ноги обошлись с ними круто. И вряд ли при взгляде на эти жалкие развалины кто-нибудь мог подумать, что когда-то и у них была молодость. Обутый в них офицер с высоты управлял ходом боя, солдат в них шел в атаку под жуткий посвист пуль, шел до тех пор, пока не протягивал ноги. И тогда сапоги стаскивали с этих окоченевших ног, чтобы обуть следующего… А может быть, в том и заключается счастье сапог, что они не ведают ожидающей их участи и даже прошлое их окутано мраком…

А ведь когда-то кожа была живой. Она была шкурой животного, мирно гулявшего где-нибудь в отечественных лугах или в заморских прериях. Ее покрывала лохматая или гладкая шерсть, ее жалили оводы и кусали мухи. Но потом пришел мясник. Скотину закололи, освежевали; кожу выдубили, раскроили сапожными ножами, и она прошла через гремящие машины обувной фабрики.

Из кожи вышли сапоги, а этот товар пользовался большим спросом в воюющей стране, на воюющей планете.

Так сапоги висели на складе до тех пор, пока в один прекрасный день фельдфебель Соро не зашел туда повидаться со своим старым приятелем, сержантом интендантской службы Пенсасом. Друзья приветствовали друг друга, радостно чертыхаясь и вспоминая дни, когда они служили в одном подразделении. Фельдфебель прибыл в отпуск из действующей армии и сетовал, что он порядком поизносился. А по мнению сержанта Пенсаса, приятель выглядел хоть на парад. Кроме того, фронтовику не к лицу щегольство. Фельдфебель же думал иначе: одеваться надо прилично, когда есть возможность. Он вовсе не собирается изображать какого-то фронтового ухаря, который считает шиком ходить оборванным, грязным и с вечно расстегнутыми пуговицами.

Несмотря на великую досаду сержанта, дело, разумеется, кончилось тем, что фельдфебель экипировался во все новенькое. Тогда-то жадный глаз Соро заприметил и эти новые сапоги, а его проворные пальцы тут же определили, что они вполне ему подходят. При этом Соро произнес магическое «да будет», стащил сапоги с жерди, призвал их к жизни и стал первым их владельцем.

Фельдфебель Соро и сержант Пенсас вышли из склада и зашагали по улицам. Фельдфебель жадно вдыхал возбуждающие запахи города. Новый мундир казался жестковатым, но идти в нем было приятно, и в Соро начало пробуждаться сознание важности собственной персоны. Он почувствовал себя совсем другим человеком. Дымная землянка и немного уже наскучившая война где-то позади. Теперь он был в городе, и на каждом шагу, отмеряемом его новыми сапогами на гладком асфальте, его ждало что-то новое, неведомое. Правда, сапоги немного жали и с непривычки к службе тихо, как бы с некоторой застенчивостью, поскрипывали. Ничего, обносятся! Было совершенно очевидно, что фельдфебель Соро выглядит в них весьма внушительным, настоящим военным человеком.

Они шли по главной улице. Был вечер, и город был полностью затемнен. В темноте слышался стук несчетного числа каблуков: легких — женских и тяжелых, подкованных — иноземных солдат. Эти непривычные, странные звуки военного времени действовали на слух фельдфебеля возбуждающе, как бой барабана.