Космонавт Сергеев - Виктор Шурлыгин

— Ты это, Сань, подготовился уже? — с хрипотцой спросил вечный комэск.

— Подготовился, — сказал Саня, думая, что майор интересуется предстоящим полетом.

— Да я не про то. Подготовился, спрашиваю, наряд вне очереди получить?

— А, — хмыкнул первый Сергеев. — Где наша не пропадала!

— Это точно! — крякнув, майор с удовольствием похлопал по плексигласу фонаря своей могучей лапой, точно проверяя остекление на прочность. — Это точно, — повторил он и с достоинством человека, выполнившего свой долг, вразвалочку, выставив вперед огромный живот, удалился.

С любопытством, с какой-то почти сыновней теплотой и нежностью Саня смотрел, как вечный комэск гордо шествует вдоль стоянки к своему самолету. Словно почувствовав его взгляд, Никодим Громов вдруг обернулся, поднял вверх руку, сжатую в кулак.

— Я — восемьсот первый, — захлопнув фонарь кабины, Саня нажал кнопку передатчика. — Разрешите запуск!

— Запуск через минуту, восемьсот первый, — отрезал Руководитель полетов.

Ровно через минуту военный летчик первого класса Александр Сергеев запустил двигатель.

Глава 4

Три дежурства вне очереди

Рыжая земля — огромный вращающийся глобус — уходила под фюзеляж, словно не извечное движение, а мощный двигатель Санькиного самолета толкал землю назад. Разноцветные крыши деревенек, леса, поля, возвышенности, реки ускоряли свой бег, земля крутилась волчком, но ощущения движения не было. Казалось, он завис над планетой. Лишь когда из хрустального осеннего неба, из прозрачного родникового неба, невесть откуда — точно выстрел в лицо — вырывались белоснежные облака и бесшумным призрачным вихрем скользили мимо, Саня чувствовал скорость. Его самолет, протыкая пространство, быстрой, невидимой пулей летел к полигону.

К самому дальнему полигону, окрест которого на ближайшие триста километров не то что населенного пункта — человеческого жилья не значилось, шел всепогодный истребитель-бомбардировщик, напоминающий со стороны пулю. Широкое, приземистое туловище машины в полете как бы подобралось, сделалось иглообразным. Мощные крылья, словно отброшенные воздушным потоком, сложились, ушли в бока фюзеляжа; из серебристого тела выступали только крохотные стреловидные треугольники. Белый сноп огня, подобно вулкану, с грохотом извергался из огромного сопла.

Военный летчик Александр Сергеев ни о чем не думал.

Не мог, даже очень пожелав, о чем-либо думать Александр Сергеев. Все это глупые враки, будто в полете, похожем на отблеск молнии, пилоты вспоминают всю, без остатка жизнь; враки, будто память, как в немом кино, воскрешает картины далекого детства и перед глазами наклеенными на электронный прицел фотографиями встают лица любимых. Современная авиация «крутить кино» не позволяет: скорость реактивных стрел подчас значительно превышает скорость нервных импульсов человека. Летчикам некогда вспоминать и размышлять. Они работают на грани возможностей, на пределе реакции, иногда всего на десятую, на сотую долю секунды опережая, предвосхищая своими действиями реакцию машины.

Саня Сергеев не был тут исключением, не был всемогущественным суперменом. На очередной ВЛК — врачебно-летной комиссии — он прошел психофизиологический контроль по первой, самой высокой, группе. Но и другие прошли не хуже. Правда, в стрессовых ситуациях кое-кто из авиаторов сникал, начинал туго соображать, а Саня, наоборот, быстрее работал, быстрее думал, быстрее чувствовал. Возможная опасность не давила на его психику нестерпимым грузом, не сковывала, а подхлестывала. И в этом полете, в этом безнадежном предприятии с пирамидами, помимо тонкого, очень тонкого расчета, он делал ставку на свою реакцию. Тренированное тело стало как бы инструментом его воли; сам же он превратился в сплошное Напряжение, Собранность, Внимание.

Он ни о чем не думал.

Он пронесся над маленькой речушкой, где в августе ловил на блесну преогромных щук — о, как приятно было сражаться с сильными рыбинами, выводить зеленые бревна на берег, — и даже не вспомнил о рыбалке, о костре, обжигающе вкусной, пахнущей дымком ухе. Скользнул по речушке беглым взглядом и ничего не почувствовал — стремительным росчерком, мгновенной зарубкой отложился где-то в сознании пройденный ориентир, мозг сверил его со схемой полета, и тотчас изображение угасло. Новые ориентиры, новая информация, которую считывали с лика земли и с циферблатов приборов напряженные глаза, вытеснила прежнюю. Лишь один-единственный раз что-то неясное, призрачное, похожее на печаль вспыхнуло в нем и пропало. Сане показалось, будто весь несущийся мир стремительной, неудержимой рекой проходит через него и ему, оседлавшему грохочущую турбину, никогда не дано остановить бурное течение. Но это длилось долю секунды. Военный летчик Александр Сергеев — комок нервов и воли — вел свой самолет к дальнему полигону. Мощные, самые мощные в мире авиационные пушки были заряжены настоящими снарядами, большой палец правой руки уже ощущал сквозь перчатку холодок предохранителя, закрывающего боевую кнопку. Ярко-красный, с огненными буквами «Снять перед работой» предохранитель щелкнул, гулко отскочил вверх.

— Я — восемьсот первый, — хрипло сказал Саня. — Место занял.

— Приступайте к работе, восемьсот первый! — металлом зазвенел в наушниках голос Руководителя полетов.

— Я — восемьсот первый, приступаю!

Теперь, если следовать Наставлению по производству полетов, он должен погасить скорость, изменить геометрию крыла, сделать левый разворот со снижением, выйти на цель и, тщательно прицелившись, длинной очередью поразить мишень. Но Саня скорость гасить не стал — лишь чуть-чуть убрал на себя сектор газа. И разворот начал не над контрольным ориентиром, а значительно раньше. И не с легким снижением пошел к цели, а в бешеном, неистовом пикировании. Где-то сбоку в электронном прицеле заплясала пирамида. Едва заметным движением ручки управления и педалей он перевел перекрестье прицела сначала на центр мишени, а потом чуть выше — к самой макушке пирамиды. Холодный взгляд скользнул по табло радиовысотомера. Пять секунд полета оставалось до столкновения с землей… Четыре… Три…

Большой палец правой руки лег на черную широкую кнопку.

Та-та-та-та-та… та-та-та-та-та — самолет задрожал, ощетинившись кинжальным огнем, и в тот же миг, словно подброшенный невидимой катапультой, свечой взмыл к солнцу. Саня почувствовал боль в глазах и во всем теле, синее небо стало грязно-фиолетовым, яркими разноцветными фонариками в небе вспыхнули звезды. Тяжелым, непослушным взглядом он посмотрел на акселерометр — показатель перегрузки. Стрелка прибора, перескочив красную черту, застыла на отметке «7». Подсознание автоматически отметило эту опасную перегрузку, руки плавно перевели машину в горизонтальный полет. И сразу стало легко, будто и не было той чудовищной силы, что железным молотом вбила летчика в кресло. Саня огляделся. Он вышел точно в расчетное место, но немного дальше обычных ориентиров.

— Ах так тебя, в хвост и в гриву! — с большим опозданием понесся в эфир зубовный скрежет руководителя стрельбами. — Восемьсот пятый, ты что это делаешь?! Чего ты, спрашиваю, вытворяешь, а?!

— Я — восемьсот пятый, — услышал Саня удивленный голос капитана Ропаева. — На кругу. В чем дело?

— Не он, — щелкнуло в наушниках, и микрофон на земле выключили.

— Цель вижу, иду на цель! — сказал Саня.

— Валяй! — Руководитель стрельбами, не владея собой, даже не спросил позывной и снова, видимо, не отпустил кнопку выключения микрофона. — Кто же это, а? — Голос его дрожал от негодования. — Ну, заяц, поймаю — убью!

Сане стало смешно. Руководитель стрельбами — лысый, меланхоличный, вечно засыпающий на разборах капитан, заготавливающий летом в своем хозяйстве, на полигоне, грибы и ягоды, проспал и на этот раз. Но теперь он наверняка впился в резиновый намордник перископа всем вспотевшим от досады и страха лицом и ждет, караулит, готовый немедленно сообщить о нарушителе Руководителю полетов. Придется рисковать. Надо только учесть шероховатости первого захода и не повторить ошибки. Надо сработать ювелирно точно — первый раз он на долю секунды затянул выход из пикирования, и пришлось закладывать опасную перегрузку… Он принял решение.

Правая рука военного летчика Сергеева плавно, но вместе с тем широко отдала ручку управления от себя, левая слегка подобрала на себя сектор газа, глаза метнулись к прибору, отсчитывающему в процентах обороты турбины, и, прочитав показания, впились в перекрестье прицела. Та-та-та-та-та… та-та-та-та-та — страшный вой и грохот, казалось, потрясли землю. Та-та-та-та-та… Та-та-та-та-та… — выплеснув шквал огня и металла, машина почти вертикально пошла в небо. Но Саня не почувствовал адской перегрузки. Выполняя боевой разворот, он знал наверняка, что особопрочной мишени-пирамиды больше не существует. Страшная усталость навалилась на него, комбинезон прилип к мокрой, холодной спине, ничего не хотелось.