Космонавт Сергеев - Виктор Шурлыгин

Вот такой непонятный гибрид был этот второй Сергеев.

История его появления на свет проста, как мир, и так же, как мир, загадочна. Он объявился неожиданно, незвано, кажется, на следующее утро после выпускного вечера в школе. Будто посланец самого Времени. Потянулся в постели, посмотрел глазами настоящего Сергеева в окно. «Вот и все, — сказал новорожденный. — Детство кончилось. Прощай, мама, прощай, школа, дом». Он сказал одну-единственную фразу и тут же исчез. Одной-единственной фразой эта загадочная личность заявила о своем существовании, своей мудрости, своих полных правах на Саню Сергеева.

Объявился непонятный гибрид спустя два года.

Пришел, как и прежде, неожиданно, незвано, пришел в тот день, когда курсант Высшего военного авиационного училища летчиков Александр Сергеев должен был погибнуть. И он бы наверняка погиб, не объявись в роковую минуту этот второй Сергеев.

В то утро у курсанта был самый обычный полет. Взлет, набор высоты, выход в зону, сложный пилотаж с перегрузками, возвращение на аэродром. И курсант взлетел, набрал высоту, занял зону, до упоения пикировал, делал горки, крутил бочки, петли, спирали, а потом пошел на аэродром, не подозревая, что опасность со скоростью реактивного истребителя уже несется навстречу.

— Пятьсот пятидесятый — на третьем, — сказал курсант, подходя к третьему развороту. — Шасси…

«Шасси выпустил!» — должен был сказать курсант, но на сигнальном табло почему-то не вспыхнули зеленые лампочки, а из крыльев не высунулись механические указатели — тонкие полосатые трубочки. И он сказал:

— Шасси… Не выходят шасси!

На земле наступило молчание.

— Попробуйте потрясти машину, пятьсот пятидесятый, — в наушниках послышался спокойный голос руководителя полетов. — Горючее у вас есть?

— Да, минут на двадцать, — ответил курсант, уходя на второй круг, и до судороги тряс истребитель, пытаясь сорвать стойки шасси с замков. Но замки наглухо заклинило.

— Сажусь без шасси! — Сергеев-первый принял решение и почувствовал себя тоскливо.

— Будьте внимательны, пятьсот пятидесятый!

Белые самолеты его товарищей кружили над аэродромом, точно аисты над гнездом, освобождая раненому птенцу полосу и воздушное пространство для маневрирования.

Птенец сделал четвертый разворот и пошел на посадку.

Полоса, прямая и строгая, понеслась на остекление фонаря и до нее оставалось совсем немного, когда в кабине, во всем мире наступила тишина. Мощный реактивный двигатель — его обратный билет на землю — заглох. Заглох в полном соответствии с законом «мерзавности», когда один отказ «тащит» за собой другой, но все начинается с какой-то гайки, которую не проверил, не докрутил техник. Эта недокрученная гайка обернулась трагедией — двигатель заглох. И как только он заглох, скис, спина первого Сергеева стала холодной и мокрой. Но это продолжалось совсем недолго, какую-то долю секунды. Уже в следующее мгновение второй Сергеев, вырвавшись из тени, швырнул самолет вниз, хотя радиовысотомер показывал триста метров и Сергеев-первый отчетливо видел под собой поле, трактор, жирные пласты чернозема. Все в нем противилось этому стремительному снижению, ибо всякое приближение к земле неизбежно вело к столкновению с планетой. Он не хотел умирать, ничего не совершив, ничего не оставив; инстинкт жизни проснулся в нем, ослепил, и, повинуясь его горячему зову, он попытался рвануть ручку управления на себя, взмыть в небо, но второй Сергеев мертвой хваткой остановил это безрассудное движение.

«Мальчишка! — сурово бросил второй Сергеев. — Ты не имеешь права терять скорости — этой охранной грамоты военного летчика! Ты должен пожертвовать высотой. Это единственный шанс!» И тотчас будто перевоплотился в настоящего Сергеева. Расчетливо, хладнокровно вогнал безмолвную машину в бешеное пикирование, у самой пашни, не замечая перегрузок, выровнял и, как только скорость начала падать, посадил самолет на фюзеляж, на брюхо. Он все просчитал, все сделал красиво и точно, этот второй Сергеев. Только не знал, не мог знать, что на поле их вынужденной посадки забыли выкорчевать огромный камень. Машина врезалась в этот камень, поползла боком, курсант Сергеев услышал раздирающий душу металлический скрежет, приборная доска надвинулась, увеличилась в размерах, он почувствовал что-то теплое и липкое на лице и, теряя сознание, понял, что все-таки использовал свой единственный шанс и приземлился.

С того дня второй Сергеев надолго поселился в Саньке рядом со своим двойником, Сергеевым-первым. Затаившись в самом дальнем уголке души, он с добродушной усмешкой наблюдал, как Санька мучается от безделья в госпитале, как тоскливо перебирает струны гитары и поет совершенно никчемные песни, которые и петь то не стоит, потому что для девятнадцатилетнего человека в этих песнях нет ни капли здравого смысла. Но его двойнику, надевшему личину настоящего Сергеева, песни почему-то нравились.

Пилоты мы, пилоты мы, пилоты,Веселая и дружная семья.Полжизни подарил я самолетам,Еще полжизни — только для тебя, —

надрывно тянул двойник Санькиным голосом.

Последние строчки ясно посвящались Наташе. Вслушиваясь в них, Сергеев-второй терялся: каких полжизни Санька подарил самолетам? Что за полжизни обещал оставить Наташке? Летает-то курсант всего второй год. И если его девятнадцать лет разделить пополам, налицо явное завышение своих возможностей и нахальный обман. Сопливый мальчишка работает под старого летчика, все повидавшего, все испытавшего, прошедшего через десятки аварий и катастроф, наделенного мудростью опыта. Отсутствие здравого смысла в поведении курсанта, работа на публику очень обижали второго Сергеева — это был принципиальный субъект. И однажды, устав от аллогизмов и беспричинных всплесков души того, в ком он поселился, Сергеев-второй исчез.

Как прежде, надолго, но теперь, быть может, навсегда.

Обиженный и оскорбленный, он, вероятно, никогда бы уже не появился, если бы сам Саня не вызвал его к жизни. Саня умолял, просил, требовал. Саня запутался в противоречиях и сомнениях, и первому Сергееву, с которым курсант остался, решить эти сомнения оказалось не под силу — тут требовалась умная, властная рука. Началось с того, что после госпиталя в Саньке стала происходить переоценка ценностей. Прежде авиация была для него только удовольствием, только средством познания мира. Он любил перегрузки, зверскую усталость после полета, ибо, преодолевая перегрузки и усталость, чувствовал себя сильным. И казался самому себе самым мужественным человеком на свете. Он любил смотреть на землю с высоты птичьего полета, любил острый вкус опасности, риска, любил истинное братство, связывающее авиаторов, любил настоящую мужскую дружбу — все это давала авиация. Но вот однажды техник подкатил к его самолету две тележки с бомбами — предстоял полет на боевое применение.

— Настоящие? — Саня потрогал холодный металл.

— Да, — почему-то строго, без обычной отеческой улыбки, ответил пожилой старшина, обслуживающий Санькин самолет. — Самые настоящие, товарищ Сергеев. — И осторожно освободил вертушки взрывателей от предохранителя.

И Санька вдруг каждой клеточкой, каждым нервом почувствовал, что его самолет взлетает с настоящими бомбами, и пушки заряжены настоящими снарядами. И как только Саня это осознал, он весь находился точно под высоким напряжением. Стоит после бомбового удара ошибиться, неверно вывести машину, думал летчик, и попадешь под свои осколки. Зазевайся на полигоне, потеряй лишь на секунду осмотрительность — и столкновение с другими самолетами неизбежно. Огромная ответственность легла на плечи юного летчика. Он словно повзрослел сразу на несколько лет — небо быстро превращает мальчишек в мужчин.

— Выхожу на цель! — чужим, охрипшим голосом сказал Сергеев, пройдя контрольный ориентир.

— Начинайте работу, пятьсот пятидесятый! — жестко, коротко приказал Руководитель полетов.

Все бомбы и снаряды легли тогда точно в цель. И потом они ложились точно в цель: не мог себе позволить Александр Сергеев роскоши промазать, не поразить, не уничтожить. Осознание того, что этими учебно-боевыми полетами, этими бомбами и снарядами страна еще вынуждена оплачивать на нашей неспокойной планете мир, подняло его сразу как профессионала на качественно новую человеческую ступень. Авиация с ее грохотом реактивных двигателей, стремительностью скоростей, опасностью, риском, авиация, которую он любил, которая доставляла ему удовольствие и служила средством познания, — эта авиация вдруг стала для него другой.

Понять эту, другую авиацию Сергеев-первый, отличный мальчишка, но все-таки мальчишка, не мог.

И тогда в муках, в поисках истины, Саня потребовал возвращения к жизни Сергеева-второго.