Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

верится, что вчера грибов еще не было. По утрам молодые женщины и старухи приходят к колодцу стирать. Колодец вырыт в низине под холмом, где начинается болото.

Здесь нет ни единого дома: во-первых, почва слишком сырая, а кроме того, китайцы хорошо знают, что не стоит строиться в глубокой низине, куда низвергаются потоки дождя и воды со всей округи. Это место не пригодно даже для могил — только для свалки или общественного колодца, где стирают белье.

Женщины подходят к колодцу со своими корытами, привычно прижатыми к бедру. Некоторые несут за спиной детей, либо привязанных, либо цепляющихся за материнскую шею.

Появляется красивая молодая женщина, кто-то подвигается, дает ей место на цементной площадке, все глаза устремляются на ее слегка выпуклый живот. Мать девятерых детей толкает в бок соседку:

— Глянь-ка, месяца четыре будет…

— Цыц ты, только об этом и думаешь!

Обе хохочут.

Молодая женщина знает, что все ее разглядывают, но она не застенчива. Она привыкла к более дерзким взглядам. Ее отец, странствующий лекарь, демонстрировал на ней свои методы лечения на улицах и площадях.

Правда, к деревне ей еще надо привыкнуть, чтобы понимать шуточки и намеки женщин. Муж у нее не очень удачный, да и собой неказист. Лицо какое-то перекошенное, вечно открытый рот — смотреть противно.

Дураком его, пожалуй, не назовешь, но что он тупица — так это уж точно.

Он служит сторожем в Вудбриджской больнице с жалованьем в сто двадцать пять долларов в месяц и получает две смены форменной одежды в год, не говоря уже о приличных чаевых от посетителей — друзей и родственников больных. А у самих больных можно нет-нет да и разжиться сигареткой. В общем, муж неплохо устроен, и жаловаться ей не на что.

Рядом с ней стирает старуха, которая никому житья не дает. Без умолку болтает и при этом плюется своим беззубым ртом.

— Знаете, кто возвращается домой?

Молодая женщина, оторвавшись от стирки, чтобы покормить ребенка, сразу же подхватывает:

— Знаем, знаем, старое трепло!

— Сама ты трепло! Не нравится, что я говорю, отойди, не слушай. И зачем приходить к колодцу тем, кому все равно: грязное белье или чистое.

— Я тебе покажу, старая пустозвонка!

— Заткнись!

— Подойди, подойди!

— Ребенком лучше бы занялась!

— Да замолчите вы обе!

Ссора никого не устраивает — ведь еще не узнали, кто возвращается, — и старухе приходится замолчать. Молодая женщина чувствует, что настала ее очередь говорить.

— Так кто, тетушка (все хихикают, потому что старуху никто не называл тетушкой), возвращается домой?

Старуха подозрительно смотрит на женщину, и с языка у нее едва не срывается «не твое дело», но она вовремя спохватывается, потому что лучше такая слушательница, чем никакая. И старуха сердито буркает:

— Что ж говорить, когда некоторые не верят!

— Да брось ты, как маленькая! — фыркает молодая.

Старуха вне себя от ярости.

— Маленькой меня обзываешь? Я тебя на руках носила, когда-ты с голой задницей бегала!

Все смеются, и ненадолго восстанавливается мир. Только одна женщина, не обращая внимания на перепалку, продолжает колотить грязное белье о цемент.

Но ее никто не задевает: решительное выражение точеного лица всех отпугивает. Вдруг в тишине раздается ее высокий, похожий на птичий, голос:

— Вы только посмотрите, что наделал этот старый бездельник!

Она выворачивает наизнанку штаны, которые держит в руках. Все сразу признают штаны ее тестя, престарелого калеки, и смачно смеются, сыплют едкими шуточками.

Но очень скоро веселье стихает, и только женщина с птичьим голосом продолжает приговаривать:

— Грязный старый козел!

Старуха замечает, что некоторые уже заканчивают стирку, и спешит снова привлечь внимание к себе.

— Так угадайте же, кто возвращается?

Все молчат.

Не обескураженная этим, старуха продолжает:

— Вы знаете А Лан? Вот она и возвращается.

Женщины впиваются глазами в старуху.

— Не может быть, А Лан не посмеет. Давно о ней ничего не слышно, говорят, муж выгнал ее. И правильно сделал!

— Ну, ты, змея! Разве можно винить женщину в том, что она родилась на свет с проказой?

— Родилась, кто сказал родилась? Я всегда говорила, что зеленщик не должен выдавать замуж дочь, когда всякому, у кого глаза больше булавочной головки, видно, что у нее пальцы скрючены. Ведь это первый признак болезни. А кто, скажите, может осуждать человека за то, что он не желает спать с прокаженной? Человек солидный, работает в велосипедной мастерской, при деньгах.

Старуха в восторге от того, как приняли ее новость.

— Я думаю, она хочет умереть среди родных, вот и возвращается. Ведь самое главное — умереть в родном доме.

При мысли об умирающей прекрасной молодой женщине старуха изо всех сил начинает колотить по белью.

— Что же с ней будет? Как ей жить?

— Ее мать ушла в монастырь, а монастырь тот не из богатых.

— Да не волнуйся ты за нее, дурочка! Она всегда может найти работу в баре.

— Или потребовать месячное пособие по социальному обеспечению. Вот Таны живут и жиреют на эти денежки. А у А Лан больше прав.

— Кстати о Танах, видели их младшую? Ходит в юбочке до самой этой самой, уже пошла по скользкой дорожке. Попомните мое слово, влипнет она в историю! Как говорится, подает мясо прямо на тарелке.

— Не язви, змея! Все знают, что твоей дочери нечего показывать, даже если бы она и захотела.

— Что мать, что дочь.

Это было уже чересчур. Старуха забрала свою скамейку и удалилась.

Вслед за ней стали расходиться и остальные женщины.

С. Раджаратнам

ТИГР

Фатима окунулась в прохладную мутно-желтую реку, и ей показалось, будто широкие золотые ленты воды, вспыхнувшие под лучами заходящего солнца, медленно обвились вокруг тела. Фатима пошла назад к берегу и остановилась в том месте, где вода доходила ей только до пояса. Под мокрым саронгом, прилипшим к полному коричневому телу, обрисовались налитые груди и округлый живот беременной женщины. Скуластое лицо утратило выражение мрачной чувственности, присущее лицам малайских женщин, а подернутые грустью непроницаемо черные глаза как бы смотрели внутрь самой Фатимы, где билась новая жизнь.

Фатима тряхнула головой, распустила черные блестящие волосы и подставила их шепчущему ветерку. С того места, где она стояла, деревня, скрытая кустарниками и высокими деревьями, не была видна. Ни единого звука не доносилось оттуда. Перед Фатимой расстилался ковер из густой высокой травы.

Вечер выдался тихий. Воздух застыл в неподвижности. Лишь изредка доносился крик одинокой водяной птицы или зловеще хлопали крыльями совы, пробуждающиеся ото сна. Или крыса с легким всплеском ныряла в воду, шелестели в высокой траве и кустарниках какие-то маленькие зверьки. Пахло