Кто в тереме живёт - Тамара Петровна Москалёва

Ответом была тишина.

– Ребята, вы же пионэры…

Все молчали. Аврора Глебовна бросила на стол указку, – мда-а… Ну… тогда постойте – подумайте.

•

Это невыносимо! – Розовый туман заливает глаза кипящим оловом да так, что они вот-вот полопаются! Щёки с ушами полыхают, а по спине ползёт-пробирается живая струйка. С портрета, сцепив холёные пальцы с длинными ногтями, на меня с укоризной косится великий русский поэт – честь и совесть России – Александр Сергеевич Пушкин: «Верните три рубля, барышня!» И червь сомнения уже закрался в мою душу: сказать-не сказать? Уж и язык зачесался брякнуть: «Здесь… Нашла… Вот они, деньги, возьмите!» И уж я совсем было открыла рот… Но! моя совесть заартачилась, а гнусная мыслишка поддержала её: «Ага!.. Отдай вам деньги, а вы мне за это напрочь пришлёпнете звание «воровка»! – Фигушки!». И я захлопнула рот и камнем сжала кулак с деньгами! Стояла и злилась на растяпу-Брагину: «Не ку-ушала она!» Переживёшь! Я, вон, почти всегда в обед не кушаю, и ничего! В другой раз и не завтракаю даже. Хлеба с сахаром куплю на твою несчастную трёшку.

– Значит, никто не хочет сознаваться? – противно заскрипела Аврорушка. – Хорошо, будем стоять до тех пор, пока вор… э-э-э… сам не отдаст Брагиной деньги, – жёстко решила она. – Подождём.

Нутро моё всё свело, в груди что-то покалывало и разливалось жгучей, пронзающей болью. Совесть лютой зверюгой грызла мою падшую душу. «Не твои деньги!» – захлёбывалась в крике внутри меня честная пионерка. Но я живо представила, какое же будет мне позорище, когда пропажу обнаружат именно у меня! И я уже слышала за спиной: «Воровка! Это она, она украла! Прячьте от неё свои деньги!» И рука сильнее сжимала кулак: «Моё! Моё!» Непонятное ощущение парализовало меня. Нет, я не испугалась, но неожиданно перестала понимать, что же такое со мною происходит-то? И я, как бы со стороны удивлялась сама себе: что за жалкая и мерзкая личность только что ящерицей ползала в пыли под этими партами, а теперь молчит, как партизанка?

Откуда-то за окном громыхало радио. Под вентилятором, обхватив голову пухлыми руками, добросовестно похрапывала наша Аврора. Локти разъезжались, голова падала, но чуткие руки подхватывали голову и водружали на место. Безмятежный вид классной дамы у кого-то мог бы, наверное, вызвать умиленье: голова сладко спит, живот мирно покоится на коленях, руки тоже при деле. А мы… мы стоим в душном классе, вдыхая гнилой и тяжёлый воздух.

И это был ад.

Уже прозвенел звонок. – Школьные занятия закончились, а мы продолжали отбывать наказание. Этот горький час экзекуции вымотал, истерзал совсем. Ребята зашикали:

– Эй, ну чё в сам деле! кто взял трёшку-то, отдайте! Сколько ещё стоять-то будем?

– А чё ты на меня-то вылупился? я что ли? Вот ты и отдай, если украл!

В коридоре слышался топот ног. К нам то и дело заглядывали дотошные лбы, хлопая дверями. Наконец, Аврора встрепенулась. Она осоловело осмотрелась кругом, слышно хрустнула плечами и с удовольствием по-зевнула. Приколола съехавший набекрень спутанный валик и завела свою противную песню:

– Ну что… эээ… горе-пионэры… И урок мне сорвали и в воровстве не признались. – учительница некрасиво поджала и без того узкие губы и закрыла классный журнал. Помолчав, сердито проговорила: – Зряшные вы люди, раз так. – Она убрала тетрадки в саквояж и, вытащила кошелёк. – Брагина! Возьми три рубля да, смотри, эээ… не посей ещё и эти где-нибудь!

•

Да, был трудный день: у меня сегодня выпили море крови! Измученная и голодная я без сил тащилась из школы. Спасённая трёшка обжигала руки, и я сунула её в карман форменного платья. Я шла и никак не могла опомниться: передо мною ярко маячила картина греха. Чуток оклемавшись, пыталась домекнуть: чё же это я наделала-то?.. А если и, правда, как-то узнают? Стыдобища! Дак…я, в самом деле, воровка что ли? Больная? Аврора же сказала, что некоторые воровством болеют. Ничего себе! Достукалась! Прямо на тропинке жидконогая девчонка весело крутила скакалку. Она прыгала, и дела ей не было, что надо уступить дорогу больному человеку.

Иду-плетусь, как заведённая… Надо мною – небо с тяжёлыми облаками. И, кажется, что оно вот-вот упадёт и размажет меня по асфальту! Да так и надо воровке! Плетусь и сама не знаю, как привели меня ноги не домой, а к бабусиной избёнке. Аж на окраину, которая была вся в кособоких домишках, осевших под тяжестью прожитых лет. То была ещё нестарая избушка-малушка. Среди окружающих её неказистых подружек-лачужек, бабусина смотрела на мир весёлыми чистыми оконцами. Со двора выглядывала кокетливая стайка в лихой соломенной шапке, нахлобученной набекрень, из которой вместо павлиньего пера торчали вилы.

Подхожу, а у ворот на лысом брёвнышке сидит моя бабуся со своим престарелым котом-Василием:

– Али ты, цыплячьи твои мозги, не знашь своего дела, а? – отрывисто отчитывала она мурлыку, потрясая пальцем. – Вот скажи-ка ты мне на милость: сколь ещё раз говорить-то тебе! Ну? Лень-матушка одолела? Нет, чта-бы самому… дак, надо носом тебя ткнуть! Гляди-ка сколь мышей развёл! Стыд-позор: коту с мышами из одной миски хлебать! Самому-то не стыдно?

Бабуся увидела меня.

– О, Надюшка! Ты чё ко мне-ко? из школы прямо? а мать-то знает? – громко обрадовалась и тут же заволновалась бабуся: – Чё-то случилось или как?..

– А-ай… – я так и повалилась рядышком без сил.

– Чего «ай»? Зачем?

– …

– Ты, дева, чё-то, смотрю… не в себе, вроде… В школе не так, или чего? Ну-ка говори-давай! – пристально посмотрела на меня бабуся.

Я молчала, опустив голову.

– Ладно, не хошь говорить, не надо. Айда в избу, щас ись будем, я тут каши тыквенной наварила, как знала, что ты придёшь!

Во дворе курочки-попрошайки метнулись навстречу. «Да кыш вы! Не до вас…»

Бабуся на стол собирает, а сама, вижу, на меня исподтишка поглядывает. А мне не сидится, я в сумке роюсь, деньги ищу. В платье все карманы перетрепала… нету… Странно…

Поели каши, бабуся опять за своё:

– Верченная ты какая-то сёдня, на месте не посидишь… чего стряслось-ко? ведь нутром чую… Чё-то потеряла, ли чё ли? А… уж и не заболела ли ты?

Я кивнула: «Болею». Бабуся кинулась ко мне, голову щупает: «Чем?.. Да, вроде, нормальная голова-то».

– Воровством болею.

Бабуся так и села на табуретку: «Чем-чем… болеешь?!»

– Да воровка я, поняла? Три рубля украла. Теперь лечить меня надо.

– Ох, господи ты боже мой, я-то думала, горе какое стряслось! А это… Бить тебя надо, девка, вот и всё леченье! – пришла в себя бабуся. Потом засыпала вопросами: – Постой-ка, а