Спасибо, что остался - Skays

Слишком маленький, слишком лысенький и слишком полненький. Нос картошкой вечно красный, щеки пухлые, а глаза не видно из-за заплывшего жирка. Пуговицы на белой рубашке вот-вот лопнут, что, иногда, я боюсь оставаться с ним наедине, вдруг пуговица мне в глаз отлетит или в рот, когда буду говорить. Вечно ходит с потрепанным коричневым портфелем, и записной книжкой коричневого цвета, в которую записывает все наши сеансы, на которые я стараюсь не ходить.

Сэм смутился, опустил маленькие карие глазки вниз, краснея еще больше. Иногда кажется, что он стесняется всего. Когда смотришь ему в глаза, Сэм обязательно покраснеет и отвернется. Он старается больше записывать и слушать, чем говорить и смотреть на тебя. Странный психолог…

— Элли, он беспокоиться о тебе тоже! — возмутилась мама, останавливаясь около меня.

— Пап! — не обращая внимание на маму, посмотрела на бледного папу, которые неотрывно следил за мною. — Пап, отнеси меня к себе в комнату! — попросила я, потому что мне срочно требовался туалет.

Папа тут же вскочил и, подойдя ко мне, взял на руки. Я обхватила двумя руками его шею, чувствуя усталость по всему телу. Хочется снова лечь спать. Когда мы пришли ко мне, попросила отнести меня в ванную комнату, принести чего-нибудь перекусить, а так же свое синее одеяльце.

Через пять минут я уже лежала на кровати, под одеялком, поедая фруктовую нарезку. Поблагодарив папу, отправила его отдыхать, и, включив себе телевизор, наслаждалась покоем.

Когда я проснулась во второй раз, на улице уже было светло. Телевизор не работал, тарелки не было. Я была укутана пледом. А моего синего одеяла не было! Встав с кровати начала обыскивать комнату, но нигде его не нашла. Почувствовав, что сейчас начну истерить, быстро вышла из комнаты, направляясь на кухню. Дышать было тяжело, на глаза наворачивались слезы, и пелена мешала что-либо рассмотреть. Я остановилась, облокотясь одной рукой об стену, вытерла слезы, и пошла дальше.

— Где мое одеяло? — крикнула я, когда вошла на кухню, чем очень сильно напугала всех.

Здесь была мама, папа, Кэт, Сэм и Нил. Короче, вся вчерашняя компания. Они, что у нас теперь ночевать все будут? У нас тут не проходной двор.

— Какое одеяло, золотце? — спросил папа, ставя кружку с кофе на стол.

— Мое синее одеяло, — сквозь сжатые зубы, от еле сдерживаемой злости, прошипела я, не зная, кого винить. — Кто убирал у меня?

— Я, — тихо пискнула Кэт.

— Где мое одеяло? — крикнула я, смотря гневно на нее.

— Стирается, — прошептала она, глядя на свои сплетенные руки.

— Кто разрешал тебе его забирать? — я была зла и в тоже время сильно напугана.

— Элли, я попросила Кэт постирать одеяло, — спокойно сказала мама, попивая вино. — Не пойму, чего ты носишься с ним! Хватит уже! Тебе 20 лет, перестань вести себя, как маленькая.

Она не понимает? Боже, почему она не понимает?

— Верните мне мое одеяло! — сквозь слезы начала кричать я. — Верните! Верните!!! — я сдернула со стола простынь и все чашки, тарелки, вилки и прочее полетели на пол, разбиваясь.

— Элли, перестань! — крикнула мама, подскакивая со стула.

— Нет! — замотала я головой. — Ты не понимаешь! Верните мне его! — я громко ревела, стоя на кухне в одной футболке, и сильно дрожала. — Пожалуйста, — прошептала я, медленно оседая на пол.

Меня подхватили под руки, не давая упасть. Я села на пол и, обняв себя руками, раскачивалась взад-вперед и выла, словно волк на луну. Рядом со мной присел Сэм, и начал что-то говорил, но я не слышала ничего. В ушах стоял звон, а в душе возрастало чувство одиночества и страха. Мне нужно было это чертово одеяло, чтобы почувствовать себя в безопасности!

— Верните, — прохрипела я.

Когда моих плеч коснулась знакомая полушерстяная ткань, я прижала к себе это чертово одеяло, которое одновременно напоминало о страхе, и дарило чувство безопасности. Я закрыла глаза и задержала дыхание, чтобы восстановиться. Открыв глаза, увидела перед собой тревожное лицо Сэма. На кухне стояла гробовая тишина. Встав с пола, я повернулась к Кэт, которая была белее потолка.

— Больше в мою комнату ты не заходишь! А если узнаю, что ты трогала мое одеяло — убью, не задумываясь! — тихо, но четко, смотря ей в глаза, сказала я.

Девушка, побледнела еще больше, хотя казалось, куда больше, и опустила голову вниз. Я резко развернулась и посмотрела на любопытное лицо психолога.

— Не смейте ничего спрашивать об этом! — рыкнула на него. — Иначе вылетите отсюда, быстрее пули.

После я, покрепче прижав одеяло, пошла обратно к себе в комнату. Голова раскалывалась на части, хотелось снова зареветь, но уже от возможности потери вещи, которая дороже всего на земле.

— Элли, — за мной пошел папа. — Элли, милая, подожди.

— Прости, пап, но я устала, — впервые в жизни, я закрыла дверь своей комнаты перед папой.

На душе было противно, мерзко и страшно. Казалось, что мою душу вывернули, окунули в грязь и засунули обратно. Как можно было зайти ко мне в комнату и забрать МОЕ одеяло? С ним много чего связанно, много боли, но и много счастья. Конечно, вы могли бы подумать, что я девочка-плакса, которая трясется словно псих, над каким-то простым одеялом. Но это одеяло вернуло меня в этот мир, оно мое сердце и душа.

Сейчас моя комната была чистой и просторной. Но она была не живой, потому что я убрала все свои вещи, убрала воспоминания. И теперь это просто комната, где я сплю и прячусь ото всех, от всех проблем. Когда я легла на кровать, то сразу же заснула, даже не успев обо всем подумать.

Проснувшись в третий раз, на улице уже было темно. На часах было восемь вечера. Я ополоснулась в ванной, и, обернувшись в одеяло, пошла на кухню, чтобы перекусить. В животе кошки скреблись, и голова кружилась. Дома было тихо, видимо все спрятались по комнатам. Когда я вошла на кухню, там сидела Кэт и читала какой-то журнал. Не обращая на нее внимания, открыла холодильник и достала салат и мясо, взяла тарелку и села за стол.

— Привет, — тихо сказала Кэт. — Прости меня, я не…

— Дай спокойно поесть, — перебила ее, даже не поднимая голову.

— Прости, — пискнула она.

— Знаешь, — я положила вилку и посмотрела на девушку, — ты мне не нравишься. Меня раздражает в тебе то, что ты боишься меня. Раздражает то, что ты слушаешься мою маму, хотя должна прислушиваться ко мне. Ты знаешь, что я терпеть не могу, когда меня опекают