Очищение - Софи Оксанен

Зара обернулась к шкафу и решила запрятать колготки и брошюры в свою сумку, на самый низ. Она вытащила сумку из шкафа, поставила на пол и начала все из нее вытаскивать. В шкафу всегда лежали их упакованные дорожные сумки. Одна мамина, другая бабушкина и третья ее, Зары. На случай пожара. Бабушка сама упаковывала их и иногда проверяла по ночам, поднимая такой шум, что Зара просыпалась. По мере того как внучка росла, бабушка заменяла в ее сумке одежду на новую и убирала ту, которая на нее уже не лезла. В сумке также были все важные документы и куртка, в швы которой зашиты лекарства и деньги. Лекарства через определенные промежутки времени заменяли на более свежие. И еще иглы, мотки ниток, пуговицы и булавки. Вдобавок в бабушкиной сумке лежала потрепанная, от времени ставшая серой, стеганка. Наполняющая ее вата стала твердой и свалялась, тогда как идущая сверху вниз простежка сохранила целостность и напоминала частотой колючую проволоку, что являло странный контраст с этой старой вещью.

В детстве Зара думала, что бабушка не видит ничего другого, кроме светлевшего в окне неба, не замечает, что происходит вокруг, но когда однажды сумка случайно свалилась с полки и при ударе об пол раскрылись ее замки, бабушка мгновенно встрепенулась, как молодая девушка, и рот ее вдруг приоткрылся, словно крышка консервной банки. Стеганка, которую Зара раньше не видела, вывалилась на пол. Бабушка все сидела на своем месте перед окном, но взгляд ее остановился на Заре, проникнув внутрь нее, и Зара не могла понять, отчего ей стало стыдно, причем стыдно не так, как если бы она поскользнулась или неверно ответила в школе.

— Убери ее, — велела бабушка.

Когда мама пришла домой, Зара уже закрыла сумку и заклеила скотчем. Но замки починить так и не удалось. Зара использовала их в своих играх, сделав из них сережки для куклы. В детстве это было одно из значительных происшествий, но, повзрослев, Зара так и не поняла, что, собственно, случилось. Только после этого у бабушки и внучки появились общие дела. Бабушка начала подключать Зару во время сбора урожая к работам по консервированию. Мама работала, и у нее никогда не находилось времени поливать или пропалывать их огород. Зара и бабушка вдвоем ухаживали за ним, и в это время бабушка рассказывала истории из того, другого мира, на другом языке.

Впервые Зара услышала его, когда проснулась ночью оттого, что бабушка разговаривала у окна сама с собой. Зара разбудила маму и сказала, что с бабушкой беда. Мама сбросила одеяло, надела шлепанцы и уложила Зару в постель, ни слова не говоря. Зара подчинилась. Разговор матери с бабушкой звучал странно, бабушка произносила незнакомые слова. Сумки лежали на полу раскрытые. Мать потрогала бабушкину руку, потом лоб и дала ей воды и «Валидол», которые бабушка приняла, даже не глядя на нее, но в этом не было ничего удивительного — бабушка никогда ни на кого не смотрела, всегда — мимо. Мать собрала сумки, спрятала их в шкаф и обняла бабушку за плечи. Обе молча сидели, будто всматриваясь в темноту ночи.

На следующий день Зара спросила у мамы, о чем говорила бабушка и на каком языке.

Мать попыталась уклониться от ответа, занятая приготовлением чая и бутербродов, но Зара продолжала настаивать. Тогда мать сказала, что бабушка говорит на эстонском, повторяет слова одной и той же известной эстонской песни, она становится немного слабоумной. Мама все же произнесла название песни: «Emazuda»[4]. Зара запомнила его. Когда мамы не было дома, она подошла к бабушке и сказала ей — Emazuda! Бабушка впервые поглядела ей прямо в глаза, и Зара почувствовала, как этот взгляд проникает во все ее существо, как горло начало сжиматься, потом глаза бабушки спустились вниз, от горла к сердцу, и сердце сжалось, потом от сердца к животу, и живот скрутило, потом к ногам, которые задрожали, от ног — к ступням, и в них закололо. Зару кинуло в жар, а бабушка улыбнулась. Эта улыбка стала началом их совместной игры, которая становилась от слова к слову все более захватывающей, зацветала как желтые цветы, раскрывающиеся в сумраке. То слышалось затейливое шипение наподобие граммофонной иглы, то, казалось, звуки раздаются под толщей воды. В тишине и шепоте вырастал их язык. Это была их общая тайна, общая игра.

Когда мама хлопотала по хозяйству, бабушка сидела на стуле, а Зара брала какие-то вещи или игрушки или же касалась каких-то предметов, и бабушка произносила их название по-эстонски беззвучно, одними губами. Если слово было неправильным, Зара должна была заметить это. Если она не догадывалась, то оставалась без конфетки. Если же ловила свою ошибку, во рту у нее делалось сладко.

Маме не нравилось, что бабушка дает девочке сладкое просто так. Хотя она и замечала это, ей некогда было вмешаться за исключением нескольких случаев. Поэтому Зара могла беспрепятственно произносить красивые слова, и ее рот наполнялся сладостью. Во время работы с бабушкой в огороде она слушала необычные истории о каком-то кафе там где-то, в котором можно было получить выпечку из песочного теста с ревенем и пышными взбитыми сливками, кафе, в котором подавали шоколадные пирожные «морапе» с кремом внутри, тающие во рту, а в саду благоухал жасмин, слышалось шуршание немецких и не только немецких, но также эстонских и русских газет. На мужчинах были галстуки и запонки, на женщинах — очаровательные шляпки, на некоторых щеголях — теннисные туфли и темные костюмы. Ветерок приносил из студии, где отсняли фото, запах магнезии. А воскресный концерт во время гуляния по набережной! Журчание сельтерской воды в парке! Разгуливающий по ночам на дороге призрак принцессы замка Колувере. В зимние вечера у горящего камина малиновое варенье на французском хлебе, запиваемое холодным молоком! Морс из красной смородины!

Зара снова упаковала свою сумку, положила все вещи поверх колготок и рекламных брошюр отелей, закрыла ее и поставила на прежнее место в шкафу. Зимой невозможно было плотно закрыть окна, их старались законопатить всем, чем только возможно. Бабушке надо было видеть небо и ночью, даже когда совсем ничего не было видно. Она говорила, что здесь небо — то же самое, что и у нее дома. Большая Медведица была для нее особенно важной, она была той же, что дома, только бледнее, иногда ее приходилось долго разыскивать. У бабушки легко можно было вызвать улыбку с помощью Медведицы. Заре достаточно было указать на нее и назвать. Ребенком Зара не понимала, отчего это так, лишь позже она поняла, что бабушка считала Виру своей родиной. Бабушка там родилась, так же, как и мама. Потом начались голод и война, которая забрала дедушку, и им пришлось бежать от немцев. Они прибыли во Владивосток, где была работа, больше еды, и они остались здесь.

— Как по-твоему, это плохо, если я поеду работать в Германию? — спросила Зара у бабушки. Бабушка даже не повернула головы.

— Это тебе надо спросить у твоей мамы.

— Она ведь ничего не скажет. Она никогда ни о чем не скажет. Если она не хочет, не скажет. Если даже захочет, тоже не скажет.

— Твоя мама — немного скупа на слова.

— Она — немая.

— Ну-ну, — упрекнула бабушка.

— Я думаю, что ей без разницы, здесь я или где-то в другом месте.

— Это не так.

— Не защищай ее.

Зара отхлебнула чай, он попал не в то горло, и она так закашлялась, что из глаз брызнули слезы. Она бы поехала. Перестала хотя бы слышать шуршание маминых тапочек. И у других мамы в детстве попадали под бомбежку, но тем не менее они говорили с детьми, хотя бабушка и уверяет, что бомбежка может испугать ребенка до того, что он сделается тихим. Почему именно ее маме нужно было принадлежать к числу тех, кого бомбежка так напугала? Зара бы поехала. Она бы привезла бабушке кучу денег и, главное, бинокль. Интересно, что сказала бы мама, когда бы дочь вернулась с полным чемоданом денег и заплатила за свою учебу, стала через какое-то время врачом и купила им собственную квартиру. У нее появилась бы своя комната, где можно спокойно заниматься, готовиться к экзаменам. У нее была бы западная прическа и на ногах блестящие колготки, которые она меняла бы каждый день, а бабушка могла бы высматривать в бинокль свою Медведицу.

1992, Западная Виру

ЗАРА ПРИДУМЫВАЕТ ПЛАН ПОБЕГА, АЛИДЕ РАССТАВЛЯЕТ ЛОВУШКИ

Зара проснулась от домашнего запаха вареных свиных ушей, проникающего из кухни. Она даже подумала вначале, что находится во Владике: знакомо звякала крышка кастрюли над кипящей водой, знакомым был запах хряща, у нее даже слюнки потекли, но тут из подушки вылезло перо и укололо щеку. Зара открыла глаза и увидела угол чужого ворсистого ковра. Она была в доме у Алиде. Обои на стене пузырились, на стыках покосились и разошлись. Между ковром и обоями вилась тонкая паутина, в которой застряла мертвая муха. Зара подвинула пальцем ковер, под ним зашевелился паук. Она чуть было не пришлепнула паука ковром и не прикончила его, но вдруг вспомнила, что убить паука означало навлечь смерть собственной матери. Она поправила ковер.