Смерть в пионерском галстуке - Екатерина Анатольевна Горбунова

не стала настаивать на своем, быстро согласилась с большинством, – двинулись вдоль него. Тем более Дмитрий Артемович посмотрел на карту, нашел ближайшую дорогу и решил, что именно по ней раньше подъезжали к лагерю. Смысл спорить?

Идти до ворот оказалось не так уж далеко. Краска на них отчасти облупилась, топорщилась тонкими чешуйками, кое-где проступила ржавчина. Они были плотно закрыты, но не заперты – просто ближайшие прутья обмотали проволокой, справиться с которой особого труда не составило.

Сама территория не выглядела совсем уж заросшей. Похоже, траву периодически скашивали, возможно, лагерь надеялись восстановить со временем. Или еще для чего-то.

Заброшенные корпуса, тоже облупленные, пялились на нежданных гостей темными подслеповатыми глазами-окнами с тоской и одновременно с ожиданием. Словно здания еще не до конца поняли, что больше им никого не принимать, по-прежнему еще надеялись на приезд жильцов. Стекла, на удивление, почти везде уцелели.

– Да это рай! – раскинув руки и запрокинув лицо к небу, воскликнул Дмитрий Артемович.

У Силантьевой имелись свои представления о том, как должен выглядеть рай. Она опять морщилась, недовольно и брезгливо, и не замолкая бухтела про паутину, пыль, плесень, мышей и прочие «прелести» заброшенных мест. Даже Кошкина не выдержала:

– Валь, достала! Хватит ныть! Никто тебя силой не тащил. Сама поход выбрала. – И выразительно глянула на мгновенно притихшую подругу.

Соню заинтересовало, что Яна имела в виду. Но не спросишь же. А даже если спросить, Кошкина все равно не ответила бы.

Ее самодостаточность перла изо всех клеточек. У некоторых друзей не бывает потому, что они не умеют контактировать, но Яна – совсем другой случай. Окружающие к ней сами липли, привлеченные неунывающим нравом и непробиваемой уверенностью, а Кошка просто ни в ком не нуждалась.

Глава 5

– А тут какие-нибудь удобства кроме кустиков имеются? – поинтересовался Славик, показательно перетаптываясь с ноги на ногу и озираясь по сторонам.

– Там, – Настя махнула рукой в нужном направлении. – Видишь синий домик? А на нем написано «М» и «Ж».

Буквы на невзрачном здании почти выцвели. Да ребята никогда и не подумали бы, что туалет в детском загородном лагере может находиться не в жилых корпусах, а в отдельном строении. Если бы не инструкторша, наверняка не обратили бы внимания и не догадались.

Но раз уж заметили, то решили воспользоваться возможностью. Или хотя бы просто осмотреть – не каждый же день сталкиваешься с подобной экзотикой. И вдруг туалет до сих пор работал, тогда было бы совсем круто. Действительно, надоело уже шарахаться по кустам, переживая, как бы кто не объявился не вовремя или не увидел издалека.

Внутри помещение оказалось облицовано простенькой плиткой, которая местами отвалилась и лежала на полу, оставшись почти целой или разбившись на осколки. Для заброшенного здания вполне себе чисто. Унитазы, правда, специфические, в полу. На такие не сесть как следует, а только пристроиться сверху. Зато все они разделены перегородками с дверями, и никто никого случайно не увидит. Но Соня в первую очередь направилась не в кабинку, а к одной из раковин, повернула кран.

В нем что-то громко зашипело и зафырчало, потом забулькало и внезапно резко выстрелило темно-оранжевыми брызгами. Соня отскочила, потом опять придвинулась, наблюдая.

Постепенно тонкая ржавая струйка становилась все толще и все чище и чище. Наверное, за лагерем все-таки присматривали, и у него имелся свой источник водоснабжения.

– Не пей, козленочком станешь, – прикольнулась Кошкина, когда Соня набрала воды в горсть и поднесла ее к лицу. – Хотя это, скорее, надо нашим мальчикам сказать.

Из соседнего помещения, куда зашли парни, доносился гогот и веселые крики, и Яна, показательно вздохнув, вывела:

– Или уже поздно.

– Я умыться хотела, – пробормотала Соня, но почти сразу спохватилась.

Захотелось прибить себя за эту вечную привычку оправдываться.

Вот кто ей эта Кошка? И откуда дурацкое стремление всем угодить и выглядеть хорошо в чужих глазах?

– Умывайся, мы ж не запрещаем, – подхватила Силантьева, копируя интонации Яны. – Вдруг тут водичка волшебная. Сотворит чудо, и ты станешь красавицей. И мальчики сразу, как тебя увидят…

Соня вспыхнула, передернув плечами, словно от озноба, не дослушав, выскочила на улицу, бросилась куда глаза глядят.

Она мчалась по поросшим травой выложенным плитками тропкам, не обращая внимания на то, что мелькало по сторонам, запнулась, угодив ногой в трещину, и едва не улетела рыбкой. А потом наткнулась на густо заросшую девичьим виноградом и вьюнком беседку, забилась внутрь.

Деревянный пол провалился в одном месте, от стола осталась только ножка, заканчивающаяся металлическим прямоугольником с дырками для болтов. Зато круговая скамейка почти целая, хотя краска на ней тоже сильно облупилась, но сидеть можно.

Соня для начала провела ладонью по доскам, стряхнула налипшие чешуйки. В принципе чисто – дождь смыл грязь, – пусть и влажно немного. Она опустилась на край, шмыгнула носом и, не удержавшись, стукнула кулаками по деревяшке, выдохнула с напором:

– Дура! Какая же дура! – непонятно, кого имея в виду: себя, Силантьеву или даже Кошкину.

Как ни странно, немного полегчало, и Соня, чтобы окончательно отвлечься, осмотрелась, постаралась представить, как здесь могло быть уютно, когда лагерь работал.

Наверняка беседка у его жителей пользовалась спросом. Процарапанные или выведенные ручкой и маркером надписи виднелись тут и там: «К и М навсегда», «А + Б = Л», «Сэм, я тебя» и крошечное сердечко рядом, вернее, чуть ниже – невероятная, въевшаяся в гены еще с доисторических времен потребность оставить собственную «наскальную» надпись, увековечить в веках себя и собственное чувство.

И что еще за «Сэм»? Какое странное имя. А в остальном ничего особо интересного. Но место, конечно, удобное, чтобы уединиться, спрятаться ото всех.

Снаружи, скорее всего, вообще не заметить, что внутри беседки кто-то есть, а отсюда, пусть и с трудом из-за разросшегося винограда, но кое-что разглядеть получалось. Например, игровую площадку с лазалками, каруселью, чем-то типа детской песочницы и несколькими качелями разных видов.

Соня зажмурилась и словно воочию услышала голоса, смех, поскрипывания. Или…

Поскрипывания были не придуманными, а вполне реальными: скрип-скрип, скрип-скрип. Их ни с чем не спутаешь – так могут скрипеть только старые, проржавевшие качели.

Внутри похолодело. Она осторожно приоткрыла глаза, готовая заорать, сорваться с места и снова бежать, с опаской посмотрела сквозь просвет в листве.

Качели. Не с пластиковой сидушкой на цепочках, а с таким добротным стульчиком на металлических палках. Никого нет, но они легонько раскачивались, словно с них кто-то только что спрыгнул. Еще и дальше, за кустами, что-то белело.

Кажется, раньше Соня подобного там не замечала.

Мысленно уговаривая себя,