«Если», 2004 № 08 - Журнал «Если»

Куда хотите… Кому он такой нужен, «менеджер широкого профиля»? Нет бы после армии обратно в институт, а так — ни профессии настоящей, ни связей. Даже в охрану не взяли, мало ли что два года срочной, десантура, горячие точки… Дошло до того, что на стройку разнорабочим нанимался. Хорошо, в последний момент позвонил Вадик: «Знаешь, старик, есть такая лаборатория, что-то там на стыке психологии и компьютерных прибамбасов. Платят средне, в общем, терпимо».

Оказалось, вполне прилично. Уж всяко лучше, чем на стройке. Зарплата вполне на уровне, то есть в «Веге» было побольше, но где та «Вега»? И люди приятные. Контракт на три года. Конечно, страшновато было соглашаться на роль «подопытной зверушки», но ведь ни препаратов колоть не будут, ни электродами в мозг долбиться. Работа интеллектуальная, как внушал Константин Павлович.

«Машина времени, конечно, невозможна, — хромированная оправа его очков посверкивала сотнями крошечных искорок. — А вот ее виртуальная имитация… С помощью техники гипноза человек представляет себя, допустим, на бастионах Севастополя в дни Крымской войны. Или в Провансе XII века: трубадуры там всякие, рыцари, катары с альбигойцами… Заметьте, начальный импульс дает человеку только вводную, а все остальное достраивает его воображение… ну, может, в особых случаях подаются корректирующие сигналы. Все это записывается на кристалл. И тут начинается самое главное. Мы изучаем архетипы человеческого сознания… некие с детства усвоенные представления. Когда человек творчески конструирует картины прошлого, эти архетипы всплывают на поверхность, оказываются доступны фиксации. Это крайне интересная тема — на стыке психологии, культурологии, нейротехники…»

Попутно оказалось, что не всякий человек годится, что Саша превосходно прошел тесты, что в перспективе у него блестящая научная карьера. И нынешний титул «техник-испытатель» — только начало. Зарплата будет расти, едва лаборатория выдаст зримые результаты.

…Сумерки плавно перетекали в ночь, которую, впрочем, и ночью-то не назовешь. Уж больно белая. Романтическая, само собой, наполненная запахом сирени. Дома, в реальности, ноябрь, мокрый снег. А тут благодать… И ведь все чаще забываешь о лаборатории, о кожаном, похожем на зубоврачебное, кресле, о шлеме на голове… Хотя какой там шлем? Скорее, обруч. Корона императора иллюзий, как шутит Фарид… И мигают цифры на огромном дисплее, и все пишется, пишется на терабайтные кристаллы… Но такие мысли надо давить, они, как постоянно зудит Константин Павлович, ведут к какому-то рассогласованию матриц, создают помехи в записи. Вспоминать о реальности надо редко, в особых случаях. А все остальное время — вот она, реальность ленинградской ночи. Реальность огромной коммуналки на Кирочной, рябого алкоголика Максимыча из комнатки напротив, Манечки, которой столь опрометчиво был обещан котенок.

Впрочем, сирень сиренью, а спать хочется. Пора домой — если эту огромную, переполненную клопами, запахами и разнообразными Шариковыми коммуналку можно считать домом. Олд рашен экзотик! Ладно он, знающий, что все понарошку, но ведь предки и впрямь жили в этом кошмаре. Жили и не жужжали, не знали даже слов таких - «тонизирующий душ», «домашний кинотеатр», «климатизатор»…

В Фельдмане Саша не ошибся. Утром на кухне тетка Авдотья, разжигая примус, доверительно сообщила ему, что съехали Фельдманы.

Вроде как телеграмму получили, дядька в Гомеле у них помер, наследство… «Они ж, как деньгами запахнет, так сразу прыг-скок — такое уж все ихнее племя». Управдом уже ругался: а выписаться через милицию? А домовая книга? Как теперь прикажете селить на эту освободившуюся плошадь? И освободившуюся ли? А ну как хрюкнется Абрамычево наследство, и назад прискачет?

Гомель — это правильно, это он молодец. Камешек в кусты… Впрочем, на самом-то деле молодец Саша: это же все в его голове крутится. Нет никаких Фельдманов… то есть когда-то были, сто лет назад, а сейчас только их тени, образы.

Не то чтобы он сильно огорчался по этому поводу. Ну да, игра воображения, индуцированная гипнотехникой, всякими там волновыми резонансами с корой… честно говоря, он не особо вникал в объяснения Константина Павловича. Как это у них получается — Бог его знает. Да и все равно ноу-хау. «Воспринимайте это как своего рода игру… ну вроде виртуальных симуляторов… Путешествие, так сказать, в сталинскую Россию». Игра игрой, но больно бывает по-настоящему, и кушать хочется, и все остальное. Конечно, есть в критических обстоятельствах палочка-выручалочка, заветная кодовая фраза: раз — и обнаружишь себя в лаборатории. Живого, здорового, в своем собственном теле и в своем уме.

А здесь и тело было чужое. Так проще, объяснял Палыч. Чем дополнительно сочинять всю историю проникновения в 1936 год, думать о социальных привязках, о внутренней логике внедрения, не лучше ли воспользоваться готовой «платформой»? Разрабатывается подходящий местный типаж, в него как бы впрыскивают Сашино сознание. Раз — и ты в 36-м году, но с паспортом, работой, деньгами и жильем. А далее играй, как хочешь… Ну, понятно, выполняя миссию.

«Миссия — это важно, — тут Константин Павлович делался необыкновенно серьезен. — Для того чтобы активизировать ваш полет фантазии, необходим некий вектор. Нужно поставить определенную задачу. Решая ее, сталкиваясь с разными трудностями, вы и начнете структурировать воображаемую реальность».

Придумано неплохо. Даже имя у прототипа то же. Вообще удивительно, сколь подробно они разработали этот персонаж. Лучницкий Александр Степанович, 1906 года рождения, служащий, происхождения пролетарского… С каждым днем он узнавал все больше о своем здешнем «теле». То ли продолжалось гипнотическое вливание, то ли это резвилась собственная фантазия, достраивая картину.

Поначалу это казалось странным. Ведь раньше он не отличался столь уж игривым воображением. Откуда что взялось? Откуда он вообще столько знает о тридцатых годах? Ну, что-то читал, еще до армии… роман какой-то старый… Константин Павлович только улыбался, выслушивая эти речи. «Мы плохо себя знаем, Саша. Наш мозг в обычном режиме работает едва ли не в десятую долю отпущенных ему возможностей. А вот если запустить его на полную мощность…» И многозначительно поглаживал серебристый обруч.

Нет, конечно, постоянно пребывать в Ленинграде 1936 года было бы слишком утомительно. Так на то и КЗоТ, восьмичасовой рабочий день. В шесть вечера (в реальности) вырубался ток, снимался с головы обруч — и свобода. До десяти утра. Он шел домой, в свою скучную однушку — к телевизору, интернету и пиву «Муромец». Но странное дело, день ото дня привычная жизнь как-то линяла, жухла. Реальность древнего Ленинграда звала его, тянула. Там все было хоть и выдуманное, но яркое — как небо в июльский полдень.

«Да, — в конце концов признал Константин Павлович, — есть своего рода наркотический эффект. Зависимость. Но не волнуйтесь, это после опытов легко снимается. Вы же не первый у нас… Главное, на состоянии здоровья это никак не отражается. Вашему воображению поставлены жесткие рамки, линия ваших грез изогнута согласно программе эксперимента. Поэтому не берите в голову. Потом пройдете недельный курс реабилитации…»

Он поставил чайник (нелегко далось ему тонкое искусство укрощения примуса), почистил картошку. Тетка Авдотья все бубнила себе под нос, но Саша уже не слушал. Что-то казалось ему странным, что-то этакое крутилось в мозгу, но ухватиться за ниточку никак не выходило. Может, насчет работы? Здешней, ленинградской? Как же скучна ему поначалу казалась эта Леноблпотребкооперация! Там он трудился скромным счетоводом. Сводил дебет с кредитом, о чем раньше и понятия не имел… Потом обнаружилось, что и люди интересные, и девочки есть очень даже спелые, — кабы не мысль, что все будет записываться на кристалл, он бы определенно форсировал. Раз уж Люся пожелала ему напоследок «успехов в личной жизни»… И плевать, что личная жизнь получается сугубо виртуальная; а вот забудь он о лаборатории, о серебристом обруче, и как различить, где реал, а где вирт? Чувства-то все те же, а комсомолочки здесь, кстати, вовсе даже не закомплексованные… или так хочется его воображению?

И тут Саша подскочил, будто опрокинул чайник на брюки. Вчера же было одиннадцатое! За Фельдманом должны были ночью прийти! Опечатать комнату. Какой, к лешему, управдом с его претензиями? Сейчас бы вся квартира гудела, как растревоженное осиное гнездо. В материалах же четко сказано — 11 июня, с четверга на пятницу…

Как же так? Не сработал обруч, подавая корректирующий импульс? До сих пор никаких отступлений от вводной не наблюдалось. Или… Может, Фельдмана взяли прямо на вокзале? А Раиса Марковна с Манечкой? Арестовать должны были одного Моисея Абрамовича.

Что же делать? Возвращаться в лабораторию и советоваться с Константином Павловичем? Крайне нежелательно. Во-первых, завлаб с самого начала предупредил, что запись останавливать нельзя. Кристалл загубишь. Все равно как в старое время CDR-диски писали. А гамма-кристаллы — вещь не просто дорогая, а очень дорогая… Во-вторых, на посмешище себя выставишь. Может, это не баг, а предусмотренная программой эксперимента фича?