Понаехавшие (апрель 2008) - журнал Русская жизнь

Приехали в ночь с 28 февраля на 1 марта 1917 года на Николаевский вокзал. Было около 12 часов ночи. Сразу же в вагон ворвались солдаты с красными бантами на груди. Первому офицеру, которого они увидели, солдат приставил штык к груди и заявил: «Господа офицерА, ваше оружие!» Спорить тут не приходилось. Но были догадливые - предварительно попрятали наши револьверы далеко в чемоданы. А шашки пришлось отдать. Выходим на вокзал, освещения нет. Входим в буфет первого класса - буфет разбит. На столиках сидят товарищи солдаты, революционеры. Нас было человек около тридцати с поезда, доехавших до Петрограда. Мы столпились: что же нам делать? До трех утра мы так простояли там. В это время входят к нам студенты, человека четыре, и две курсистки. И начали с нами разговаривать. Выясняется, что мы бывшие студенты.

- Так пойдемте мы вас угостим хоть шоколадом.

- А далеко это?

- Да нет, тут, на Баклановском, рядом.

Пошли мы на Баклановский. Дом барачного типа. Входим туда. Там столы, прекрасный шоколад нам дали с хорошими булочками, с бутербродами. Мы подкрепились, поблагодарили студентов. Это были организаторы такого питательного пункта для революционеров. Потом вернулись обратно. И вот, когда мы шли обратно, уже светало, и я увидел у памятника Александру Третьему останки человека, убитого и еще не убранного. И лужа крови под ним. Поэтому, когда говорили, что произошла «великая бескровная», у меня в памяти всегда являлись эти останки человека, убитого около памятника Александру Третьему на Николаевской площади в Петрограде.

- Когда вы ехали из Томска в Петроград, вы проехали одну треть территории России. Какие у вас остались воспоминания об экономическом положении, был ли недостаток хлеба?

- В провинции никаких недостатков не было. Напротив, было пресыщение. Почему? Потому что во время войны транспорт был занят перевозкой или военных частей, или вооружения. Мы же получали винтовки из Японии. Япония по русскому заказу доставила нам очень большое количество винтовок. А так как был у нас только один великий сибирский путь, одноколейный, то, конечно, железные дороги были заняты этими военными перевозками. Продовольствие перевозилось в последнюю очередь. Может быть, из-за такой плохой организации в Петрограде был недостаток продовольствия.

- За все время до февраля никогда у вас не было того, что вы видали очереди за хлебом или перебои в снабжении?

- В провинции - никогда. Ни в Томске, ни в Иркутске, ни в других городах. На железнодорожных станциях, когда мы ехали, то базары были в длину поезда. И если поезд стоял 15 минут, мы могли накупить всего - и молока, и свиных окороков, и цыплят жареных. И все это по баснословно дешевой цене.

Теперь дальше. Мы пришли опять на вокзал. У меня был чемодан, у брата чемодан и один чемодан общий. Они лежат на столиках, товарищи революционеры не тронули их. В это время один из солдат говорит:

- Вы куда хотите пройти?

- Да мы хотим пройти в какое-нибудь учреждение.

А он нам и говорит, видно, из более интеллигентных:

- Господа офицеры, да вы пройдите в Таврический дворец Государственной думы. Там, наверное, вам укажут, что вам делать.

- Да мы, мол, и дороги не знаем, а трамваи не ходят.

- Да я вас провожу. Тем более, что, знаете, сейчас такое время, а вы идете, офицеры, целой группой. Мы вас проводим.

- Хорошо, спасибо.

Вещи оставили на столиках. Пошли мы. Время около пяти. Приходим туда мы в половину восьмого утра, встречает нас там один подпрапорщик из вольноопределяющихся. Он был страшно обрадован:

- Господа офицеры, как хорошо, что вы пришли. Вы нам поможете. Надо устанавливать порядок, офицеры нужны.

И мне, в частности, говорит:

- Сейчас явится сюда взвод солдат гвардейского Волынского полка. Будьте добры, господин прапорщик, возьмите их и пойдите на Исаакиевскую площадь. Там грабят винный склад. Восстановите порядок, поставьте часового и можете вернуться восвояси.

Что ж делать, приходится идти. Пришел взвод солдат Волынского полка. Прекрасно держатся в строю. Унтер-офицер подходит ко мне с рапортом, берет под козырек, уже, правда, отменено было чинопочитание «Ваше благородие», поэтому «господин прапорщик» обращается ко мне. Докладывает, что взвод Волынского гвардейского полка прибыл в мое распоряжение. Я хотел проверить, как держится дисциплина, и так как нужно было спешить, то я эти пять верст прошел таким образом: пять минут шагом, пять минут бегом, и подсчитывал все время ногу. Повторяю, дисциплина была, как и в прежние времена, нисколько не нарушена. Пришли мы туда, восстановили порядок, забили досками этот винный склад, я сказал поставить двух часовых, которые могут через час уйти домой, а сам вернулся в Таврический дворец.

- А когда вы ходили по городу, что вы видели?

- В этот момент ничего, еще было слишком рано - 8 часов утра. А когда обратно шел, я видел страшную картину, которая у меня в памяти осталась до сих пор. Шел я не помню, по какой улице, в Петрограде был впервые, это было 1 марта 1917 года, и вижу, что идет толпа мальчишек 17-18 лет, человека два-три взрослых между ними, а среди них полицейский, городовой - парень саженного роста, широкий в плечах, молодой. Вместо лица у него было кровавая маска. И вот эти мальчишки его щиплют, плюют в него, дергают его, а он идет, как колосс среди пигмеев, и только посматривает с презрением на них. Я даже остановился от неожиданности и стал наблюдать, куда же они его поведут. Какие-то ворота, завели они его в какой-то двор, и я услышал несколько выстрелов. Эта картина «бескровной великой революции» тоже осталась у меня в памяти на всю жизнь.

Прихожу я в Таврический дворец, там сотни, если не тысячи офицеров, все залы дворца забиты. Этот подпрапорщик меня поблагодарил и говорит: «Я вас познакомлю сейчас с поручиком Шаховским, князем, приставом Государственной думы». Представляет меня ему, тот расспрашивает, кто я, что я, как я приехал, и говорит: «Помогайте мне пока выдавать удостоверения офицеров». И вот я у окошка сижу, как кассир, спрашиваю имя, фамилию, часть, пишу удостоверение о праве свободного хождения по городу, а он подписывает и ставит печать Государственной думы. Мы пропустили до обеда тысячи полторы офицеров. Настало время обеда, он говорит: «Теперь пойдемте ко мне обедать».

- Пока вы были в Таврическом дворце, антагонизм между солдатами и офицерами был заметен?

- Никакого! Вот на следующий день, когда был опубликован приказ номер один об отмене отдания чести офицерам, положение резко изменилось. Мало того, что дисциплина исчезла, офицеры стали врагами, хотя офицеры в первую революцию против революции никаких шагов не предпринимали. Но это уже была пропаганда социал-демократов, большевиков, я так считаю. И вот под влиянием этой пропаганды уже стало опасно ходить по городу в одиночку.

Я работал с поручиком Шаховским, у него спал, он оказался очень гостеприимным человеком. Что с нашими вещами и куда делся брат, я не знал. На следующий день, 2 или 3 марта, я пришел пешком на вокзал и смотрю, что на одном столике в углу лежит мой чемодан, на другом столике лежит наш общий чемодан, в котором было две пары походных сапог и 4 коробки с папиросами по 250 штук, а чемодана брата нет. Значит, думаю, кто-то стащил. Я взял два чемодана и вышел. Тяжело, пять верст нести. Смотрю, идет какой-то солдат.

- Слушай, не можешь ли ты мне поднести.

- Далеко?

- До Таврического дворца.

- Далеко!

- Я тебе целковый дам.

- Ну, хорошо, за целковый я пойду.

Он взял эти чемоданы, мы пришли в князю Шаховскому. На следующий день появляется брат.

- Ты где?

- Я, - говорит, - хватай выше. Ты в Таврическом дворце, а я в Петропавловской крепости.

- А что ты там делаешь?

- А, - говорит, - в охране.

Он на автомобиле приехал. Мы сели с ним. Поедем, говорит, к нам.

Чем мы там занимались? Ни в какой охране мы не были, проводили время так: играли на бильярде, обсуждали всякие события.

- Как представлялась эта революция, когда вы были в Таврическом дворце? Было ясно, что это конец монархии, что надо республику устанавливать?

- Да, об отречении Государя было известно, и что это конец монархии, было понятно. Некоторые относились к этому с сожалением, которого не показывали, но это было иногда заметно, но большинство - с радостью. Тем более что вот это фронтовое офицерство - это были бывшие студенты или те, которые собирались стать студентами, но пошли в военное училище по случаю войны, все они такие либеральные были.

Там мы прожили до 11 марта, потом все успокоилось, стрельбы уже никакой не было, хотя первые два дня еще кое-где в городе раздавались выстрелы. Керенский приехал к нам в Петропавловскую крепость, говорил речь перед солдатами. Ничего не могу сейчас вспомнить, все испарилось из памяти, только могу сказать, что он пользовался страшной популярностью как среди солдатской массы, так и среди цивильного населения. Керенский был надеждой всей России.