Понаехавшие (апрель 2008) - журнал Русская жизнь

После революции и гражданской войны в России, когда я попал в эмиграцию, мне часто приходилось читать и у иностранных авторов, и у русских, главным образом социалистического толка, желавших как-то очернить дореволюционную Россию, о том, что в царской России правительство будто бы препятствовало образованию низших слоев населения. Но вот про положение в Хабаровске я могу сказать следующее: 25 процентов всех учащихся в реальном училище освобождало от платы за право учения (40 рублей в год) правительство, еще от 25 до 35 процентов освобождал родительский комитет, состоявший из купцов и богатых людей, которые своими членскими взносами покрывали плату за право учения малоимущих. Так что ни за меня, ни за брата за все время нашего учения в реальном училище отец не заплатил ни копейки.

- Как бы вы охарактеризовали политические настроения ваших родителей, они были за монархию?

- Моя мать рассуждала так: Бог на небе - царь на земле. Отец был более либеральных убеждений, но никакими политическими идеями он не увлекался.

Теперь я вам должен рассказать, какая у меня была среда, потому что это оказало влияние на мою дальнейшую судьбу. У меня, с одной стороны, были приятели по реальному училищу, люди из высококультурных и интеллигентных семей. Я бывал в доме у директора реального училища Кедроливанского, бывал в доме у инженера путей сообщения Клера, где было два реалиста, мои сверстники. С другой стороны, у меня были приятели в рабочей среде. Так, например, в моей жизни оставил большое впечатление некий железнодорожный машинист Аркадий Петрович Романов. Этот человек был очень грамотный, хорошо начитанный, он русскую классическую литературу знал даже лучше меня, хотя я был учеником реального училища. Но, конечно, он по убеждениям был социал-демократ.

И вот тут у нас с ним произошли большие споры. Дело в том, что я религиозный был. Как-то я прочитал у Мережковского, что теперь, когда наступил такой духовный кризис человечества, говорят, что лечение ему можно найти в социализме. «Но социализм - ведь это безбожие! - восклицает Мережковский, - Разве можно им вылечить тот духовный кризис, который сейчас наблюдается во всем человечестве?» Я на сто процентов согласился с Мережковским, и я вообще был настроен против всякого социализма, тем более против социал-демократизма, большевизма, которыми увлекался Аркадий Петрович Романов.

С Аркадием Петровичем мы долго разбирали, что, собственно, означает слово «большевизм» и чем отличаются социал-демократы большевики от меньшевиков. И мы это поняли так. Большевики - это люди, которые, во-первых, твердо знают, чего они хотят, во-вторых, зная хорошо свою цель, они к этой цели идут, невзирая ни на какие препятствия. Они макиавеллисты - для цели все средства хороши. Для них при достижении их цели нет ни моральных, ни нравственных преград. И после долгих споров, когда я ему нарисовал будущую картину, если большевики придут к власти (между прочим, должен, не гордясь и не хвастаясь, сказать, что я ее нарисовал приблизительно такой, какая она оказалась на самом деле), Аркадий Петрович со мной согласился и остался на позициях меньшевиков. Его судьба была очень печальна - потом, находясь в Болгарии, я получил известие, что он был убит пьяным матросом-большевиком.

- Во время революции часто употреблялось выражение «буржуазные классы». А какое значение имело слово «буржуй» для простых людей, тех, которые употребляли его?

- Очень интересный вопрос. Сейчас большинство историков, когда говорят о буржуазии и пролетариате, то слова буржуазия, буржуи понимают как более состоятельный имущественно класс людей на нашей родине. Это совершенно неправильно. Конечно, состоятельные люди причислялись массами к буржуям, но не только состоятельные люди. Все, что стояло интеллектуально выше широких масс населения, все, что было интеллигентного, все это были буржуи. Таким образом, я, например, сын неимущего слесаря, я тоже попал в категорию буржуев только потому, что я был интеллигентнее, я выше стоял по развитию, чем широкие солдатские массы.

- А какие настроения были среди ваших товарищей, сверстников? Вы говорили о политике, интересовались ей?

- Очень мало говорили. Среди реалистов никаких революционных течений не было. Ведь в то время, до Первой мировой войны, Россия цвела. Я ведь окончил реальное училище в 1915 году.

- А встречалась ли вам в то время какая-то подпольная революционная литература, и приходилось ли вам ее читать?

- Аркадий Петрович мне говорил, что он ее видел и читал, а я о ней слышал, но самому читать не приходилось. Может быть, потому, что возить на Дальний Восток было далеко, и литература, приходившая из-за границы, не доходила до нас или, если доходила, то в единичных экземплярах. Но мне вспоминается театр того времени, именно одна сатирическая пьеса, забыл имя ее автора, под названием «Черные вороны». Это было приблизительно в 1910 - 1912 году. Я расскажу об одной маленькой картинке из этой пьесы, которая запечатлелась в моей памяти на всю жизнь и по которой можно судить обо всей пьесе. Кутеж в женском монастыре. За столом сидят монашки во главе с игуменьей и бородатые лица в рясах. Игуменья, поднося большую рюмку с водкой ко рту, восклицает: «Берегись, утроба, Сатана идет!» И вот эта пьеса шла в Москве 47 раз, в Хабаровске была поставлена 13 раз. Помню, что все, даже самые либеральные газеты, за очень маленьким исключением, отнеслись с возмущением не к монастырям, как рассчитывал, вероятно, автор, а к пьесе. И она была запрещена к дальнейшей постановке по настоянию общественности. Но хотя общественность и была возмущена, а все же в психологии у людей остался какой-то след сомнения, особенно большое впечатление осталось у народных масс, и такие вот пьесы явились психологической подготовкой к восприятию идей большевизма, проповедовавшего отрицание существования Бога.

В 1914 году, когда я пришел в седьмой класс реального училища, мы с мамой решили поехать на Дон к родственникам. У нас там было около 15 человек двоюродных братьев и сестер. Живя там, газет мы почти не читали, а если и читали, то с большим запозданием. Я проводил время так, как проводят люди на отпусках. Однажды утром, часов в восемь, сидим на крылечке (на Дону так называются веранды), пьем чай. Вдруг едет верховой казак по улице, а на пике у него красный флажок. Мой дядя подскочил на стуле - война! И этот казак останавливается против нашего дома, вынимает бумажку и по ней громко читает: «Казаки таких-то годов призыва запаса (перечислил два или три года) должны быть сегодня (а это было время уборки хлеба) у станичного управления в полном снаряжении и обмундировании на лошадях». И вот такие гонцы поехали по полям, где была уборка хлеба. И я увидел удивительную картину. Несмотря на то, что была уборка хлеба, к вечеру у станичного управления собралось около 400 человек, обмундированных, в полном снаряжении и на боевых лошадях.

Национальный подъем был страшный! Редкое явление. Обыкновенно казаки когда уезжали на войну, поднимался страшный рев, а тут бабьего рева я не видел. Были слезы, было горе, но все провожали с охотой своих мужей на защиту от поганого немца, который на нас напал. А что меня больше всего поразило, это та быстрота, с которой казаки собрались в полном вооружении и снаряжении.

Окончил я 7 класс реального училища в 1915 году в Хабаровске (после начала войны я вернулся в Хабаровск) и решил поступить в московский Петровско-Разумовский сельскохозяйственный институт. Когда я приехал на конкурсный экзамен, то с удивлением прочитал свою фамилию на 14 месте в качестве принятого в институт по конкурсу аттестатов.

Весной 1916 года был издан Высочайший указ о призыве студентов 1 курса, родившихся в 1895 году, на военную службу.

Мой институт попал в эту группу, и нас послали в Иркутск, во Вторую школу прапорщиков, которая стала называться студенческой. Окончил я ее 22 августа 1916 года, учился я 4 месяца, потому что это были ускоренные курсы. Наши студенческие школы были с правами военных училищ, и мы имели потом производство так же, как и окончившие военное училище.

По окончании школы я попал в Томск, в 32-й Сибирский стрелковый запасный полк, вместе с братом. Брат, хотя и не подлежал первому призыву, пошел добровольно, чтобы быть вместе со мной. В Томске я был до середины февраля 1917 года. В это время офицеров, окончивших студенческие школы прапорщиков, было решено послать в Ораниенбаум, в офицерскую стрелковую школу, для прохождения пулеметного курса. Мы и попали туда с братом.

Ехали мы в поезде, где сидели только одни офицеры, и вели разговоры о надвигающейся революции. Не забуду красивое сравнение одного подпоручика-артиллериста. Он сказал так: «Сейчас Россию можно уподобить кораблю в бушующем море с расхлябанной машиной». Вот видите, как эти слухи укоренились во всех слоях русского народа, что у этого корабля была расхлябанная машина! «И теперь перед нами дилемма: сменить машину - корабль может погибнуть в бушующем море. Не сменить - дотянет ли он до берега?». После его слов у меня на сердце стало тяжело. И как будто бы в продолжение этого разговора на ближайшей же станции входит комендант станции, какой-то поручик, и объявляет: «Господа офицеры, в Петрограде бунт. Я не советую вам туда ехать». Несколько офицеров вышли на этой станции, а мы, конечно, поняли, что это не просто бунт, а революция. И мы подумали, что же мы, офицеры, какие мы враги революции, что нам грозит? Да ничего. Поедем, посмотрим на эту революцию.