Что там, за дверью? - Павел Амнуэль

«Какой ты хороший, — произнесла Кэтти. — Конечно, мне будет там лучше… Вне стен я не… Не знаю… Меня ведь убили в…»

«Не вспоминай!» — воскликнул Мейсон, и Кэтти замолчала, смотрела на него ласковым взглядом, и глаза ее казались Мейсону голубыми, как небо в полдень, хотя на самом деле были всего лишь прозрачными, как вода в реке.

Когда пропел первый петух («Это у Харпера, — подумал Мейсон, — сверну шею негоднику и заплачу Биллу за испорченное имущество»), Кэтти прижала к груди руки, сказала «мне пора» и исчезла — не растаяла в воздухе, а просто перестала присутствовать в этом мире.

Мейсон вернулся домой, переполненный впечатлениями и странным, никогда не испытанным желанием, обнаружил, что Оливии нет, и Джессики нет тоже, шкафы в спальне раскрыты, платья жены исчезли, а из кладовки исчезли большие чемоданы, с которыми два года назад они ездили в Париж, в первый и последний раз за все время их супружества.

Значит, выследила. Что ж, этим должно было кончиться. Печали Мейсон не испытывал, злости тоже, только странную обиду.

Представив себе возможные действия Оливии, он позвонил в диспетчерскую, и дежуривший в ту ночь Флетч, с которым Мейсон учился в школе, сообщил, что да, звонила, да, заказывала. Куда? В Бирмингем, вот он в журнале записал, Броуди ее повез.

— Понятно, — сказал Мейсон.

К родителям, значит. Ну и ладно. Разберемся.

Проект был замечательный. Барч-младший, с которым Мейсон давно был на «ты» и называл Сэмом, пригласил клиента к себе в тот день, когда над долиной прошел первый осенний дождь. Ночью светила полная луна, и Мейсон молился про себя, чтобы пришли тучи и заслонили серебряный диск, в свете которого Кэтти выглядела совершенно бесплотным созданием, к которому даже приблизиться было страшно — улетит ведь, поднимется в холодную черноту и исчезнет навсегда среди мудрых, но молчаливых звезд.

Кэтти смеялась над его опасениями, она сильно изменилась за последние недели — раньше была задумчивой, замкнутой, печальной и, как сказал бы аптекарь Маковер — депрессивной, а сейчас, едва завидев Мейсона, бросалась ему навстречу, осторожно прикасалась к нему (сама! никто ее принуждал!) своими красивыми пальцами и начинала расспрашивать о его жизни, удивляясь всему на свете, даже тому, что Мейсон сам умел чинить уборочный комбайн или сеялку, хотя в его мастерской работали девять человек, не считая бригадира.

Луны Кэтти не боялась нисколько, но ведь она-то прекрасно видела Мейсона при лунном свете, в то время как он мучился и ждал новолуния, как второго пришествия.

Минут через двадцать на луну наползла темная тяжелая туча и обрушилась ливнем, Мейсон промок мгновенно и до костей, а Кэтти будто ничего не почувствовала: как ни в чем не бывало продолжала расспрашивать Мейсона о его детстве, ей все было интересно, все хотелось знать, но о себе она по-прежнему не говорила ни слова — то ли некие силы запретили ей рассказывать простому смертному о потусторонней жизни, то ли самой ей это было совершенно не интересно.

Мейсон отвечал, а сам чувствовал, что еще минута на таком свирепом дожде, и он непременно схватит пневмонию, а если сляжет, то не сумеет прийти следующей ночью, а если не придет, то Кэтти… что случится с ней?

— Извини, дорогая, — стуча зубами, проговорил Мейсон. — Дождь… Я весь промок…

— О! — воскликнула Кэтти, и, как это с ней часто бывало, мгновенно перешла от восторга к полному и беспросветному отчаянию. — О, я совсем не подумала! Дождь, да, я вижу, ты совсем мокрый, бедный ты мой! Я никогда себе не прощу! Домой! Иди домой и согрейся!

И тут она произнесла фразу, которая согрела Мейсона лучше любого камина или теплой водонепроницаемой куртки.

— Я буду с тобой и согрею тебя своим теплом, милый…

Если бы так действительно когда-нибудь могло случиться!

Мейсон не мог уйти прежде, чем уйдет Кэтти, он просто не простил бы себе, потеряв по своей вине хотя бы минуту их свидания, и Кэтти, поняв его состояние, ушла сама: будто мигнула электрическая лампочка, и — все.

Даже «до завтра» не сказала.

Мейсон помчался домой, встал под горячий душ, потом улегся в холодную постель, и странное дело: очень быстро согрелся, будто под одеялом лежала наполненная теплой водой грелка, а может, это была не грелка, а женское тело — неощутимое, но живое и согревающее?

Утром позвонил Сэм и пригласил Мейсона посмотреть на окончательный чертеж.

— Подпиши, — сказал он, — и мои люди сегодня же начнут возводить стены.

Фундамент был готов еще на прошлой неделе, и Мейсон торопил со строительством — если не успеть с основными работами до начала настоящей зимы, то придется отложить стройку до весны.

О плохом думать не хотелось, тем более что утром туча рассеялась, будто ее и не было, в Манчестере даже луж не осталось на улицах, о дождливой ночи напоминали только мокрые крыши автомобилей и голуби, все еще сидевшие, нахохлившись, на карнизах и садовых скамейках в парке Нельсона.

Барч-младший развернул перед клиентом большие листы ватмана, и Мейсон от удовольствия даже присвистнул — он, конечно, заказывал нечто подобное, но получилось — по крайней мере, на бумаге — даже лучше, чем он мог себе представить.

— Где подписать? — спросил Мейсон. — Ты успеешь все закончить до морозов?

— Будем стараться, — кивнул Барч. — Обычно мы прекращаем работы в середине декабря, но ради такого случая… Если профсоюз не выкинет какого-нибудь фортеля, ты же знаешь, эти люди всегда готовы мутить воду, то к Рождеству ты сможешь если не жить в своем новом доме, то, по крайней мере, начать перевозить мебель.

— Перевозить мебель, — зачарованно повторил Мейсон. — Спасибо, Сэм!

Вернувшись домой, он позвонил в Бирмингем и попросил к телефону свою жену Оливию. Тесть, взявший трубку, сухо сказал, что его дочь разговаривать не желает.

— Послушай, Джош, — сказал он, шамкая, будто забыл надеть свои вставные челюсти, — послушай, я же тебе сотню раз говорил, что Оливия не вернется, пока ты не откажешься от своей безумной идеи. Да она просто боится жить в доме с привидениями, это ты способен понять, черт бы тебя побрал? И Джессика — о ней ты вообще думаешь?

— Конечно, — мрачно сказал Мейсон. — Позовите Оливию к телефону, могу я, в конце концов, поговорить с собственной женой хотя бы о том, как учится наша дочь?

— Нет, Джош, — с сожалением произнес тесть. — Боюсь, что нет.

Мейсон положил трубку с ощущением того, что всеми его поступками и всеми поступками Оливии управляют высшие силы, которым нужно, чтобы они не помирились, нужно, чтобы замок для Кэтти был построен до наступления холодов, и нужно, чтобы… Что еще, кроме этого, нужно было высшим силам, Мейсон совершенно не представлял, но зато знал точно, что нужно, обязательно нужно ему самому. Пусть Оливия делает что хочет, но от плана своего он не отступится. Высшие ли силы им управляют, или собственное упрямство, или — что более правильно — чувство, которое приходит к мужчине раз в жизни, даже если он женат и вроде бы не способен больше испытать ничего подобного, — что бы на самом деле ни управляло его поступками, с пути своего он не свернет.