Что там, за дверью? - Павел Амнуэль

Мейсон не представлял, почему ему в голову пришла такая мысль, но был уверен: со звезд видно все. А сам он ничего не видел и, дождавшись, наконец, полуночи, остановился на пороге недостроенного замка, пристально вглядываясь в неожиданно сгустившийся мрак.

Так он и стоял, совершенно замерзший, не чувствуя пальцев ни на ногах, ни на руках, и ушей тоже не чувствуя, когда со стороны деревни раздались первые утренние звуки: кто-то включил прогревать двигатель автомобиля, кто-то кому-то что-то втолковывал, а кто-то другой отвечал, нисколько не понижая голос. Темнота еще не рассеялась, но Мейсон понял, наконец, что оставаться здесь больше не имеет смысла — Кэтти не придет. Сегодня не придет? Или вообще?

Чтобы получить ответ, нужно было дождаться следующей ночи, и день тянулся для Мейсона бесконечно, хотя никто, должно быть, и не заметил, что он попал в полосу растянутого времени. Поспать тоже не удалось — какой сон, когда думаешь только об одном: что, если… И не нужно говорить о любви. Что такое — любовь призрака? Это даже не призрачная любовь, это даже не любовь вообще, это даже не слова любви, это даже…

За день строители успели многое, и Мейсон поблагодарил Малькольма за хорошую работу, а тот опять попробовал навязать свое присутствие — уж очень ему, видимо, хотелось не столько обсудить достоинства футбольной команды, сколько поговорить о том, что он слышал в деревне, что стало темой множества пересудов. Но Мейсон твердо сказал, что вечером занят, очень занят и вообще устал, хочет выспаться, до свиданья, мистер Малькольм, до завтра.

Он едва дождался полуночи, и Кэтти опять не пришла.

Все. Теперь уже все. Окончательно.

Вот она — их любовь. Стоило один-единственный раз… И вечная обида. Конечно, Кэтти обиделась, а время для нее… Действительно, что для нее — время? Может, обиду свою она будет переживать еще два или три столетия (ведь и четыре века после смерти минули для нее, похоже, как мгновение) и придет, когда Мейсона уже не будет в живых и даже кости его истлеют на местном кладбище? А там, в мире духов, им вряд ли суждено встретиться — почему-то Мейсон был в этом уверен: Кэтти убили, а если он умрет своей смертью, то окажется в другом пространстве, в другом мире, другой потусторонней реальности. А если убить себя? — он серьезно думал об этом, лежа утром под одеялом, не желая вставать, не желая смотреть на этот серый мир. Миссис Турнейл, нанятая Мейсоном и приходившая по утрам навести порядок в доме, приготовить хозяину горячий завтрак и оставить в холодильнике еду на весь оставшийся день, возилась в холле и гремела то ли шваброй, то ли кастрюлями, то ли выколачивала пыль из рыцарских лат, резкие звуки раздражали, но вставать, чтобы призвать миссис Турнейл к тишине, Мейсону было еще мучительнее.

Нет, с сожалением думал он, не могу я себя убить, самоубийцы, видимо, попадают в особый отдел ада, и с Кэтти мы все равно не увидимся.

Мейсон вовсе не был религиозным и Библию читал пару раз в своей жизни, о потустороннем мире знал только то, что ему рассказала Кэтти, а она была такой скупой на слова, она мало кого знала из призраков, а те, о ком рассказывала, выглядели личностями, приятными в общении, но совершенно не способными пролить свет на свое происхождение; эта тема, похоже, была в потустороннем мире своего рода табу.

С раннего утра повалил снег. Густой, плотный, влажный, он сразу покрыл холодную землю, будто пожарные обработали все вокруг своей густеющей пеной. Будто здесь был недавно сильный пожар, все горело и лишь сейчас успокоилось.

Пожар был у Мейсона в душе, и там, в душе, теперь все было тоже залито пеной.

Глупо. Господи, как это было глупо. Должно быть, все думают, что он рехнулся. Оливия точно думает именно так. И Джессика. Неужели и дочь думает, что отец спятил? А этот Малькольм? Достаточно вспомнить странный блеск в его глазах. И Маковер. И все другие в деревне.

Он действительно был не в себе все это время. Полюбить призрака! Бесплотное существо. Которого даже не коснешься, не говоря о том, чтобы обнять, ввести в дом… Сколько он потратил на этот идиотский проект, что за безумная идея — замок для призрака! Что у них вообще может быть общего — у предпринимателя из двадцатого века и дворянской дочки из шестнадцатого?

Все. С этим покончено. Мейсон дождался, пока внизу все не стихло, миссис Турнейл ушла, выполнив свою работу и громко хлопнув входной дверью, тогда он накинул халат, спустился в кухню и долго пил — сначала неразбавленный виски, потом еще что-то, приятное на вкус и согревавшее изнутри. Спать хотелось смертельно, Мейсон отключился прямо за кухонным столом, и тут же к нему пришла Кэтти, погладила по голове, сказала «Какой ты милый… Ты действительно меня любишь? Я только хотела проверить… Испытать…»

— Люблю, — сказал он то ли во сне, то ли наяву. — Люблю.

«Спи, — сказала Кэтти. — Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Неужели ты этого до сих пор не понял?»

— Почему ты не приходила?

«Потому что не пришел ты».

— Вот видишь! Ты обиделась.

«Вовсе нет. Просто у нас разные представления о времени. Время — это не река, по которой мы плывем, а те события, что происходят в каждом из нас. Понимаешь?»

— Нет, — сказал он.

«Неважно. Это не имеет значения».

— Не уходи, — сказал он.

«Разве я уходила? — удивилась Кэтти. — Я всегда была с тобой, но ты видел меня не глазами, а чувством. Разве ты не знал, что чувства порой острее зрения?»

— Да, — сказал он.

«Ну все, — сказала Кэтти, — теперь спи. Все будет хорошо».

И он провалился куда-то, где не могло быть сновидений.

С утренней почтой пришел пакет из адвокатской конторы «Дилан и сыновья». В пакете оказались документы — множество отпечатанных типографским способом листов, оговаривавших обязанности и размеры выплат. Оливия подала, наконец, на развод, и первое слушание должно было состояться 18 января будущего, 1989 года в мировом суде Бирмингема, по месту жительства истицы.

Мейсон перелистал страницы. Оливия, похоже, вознамерилась оставить его без средств к существованию: она требовала — кроме алиментов — половину имущества (справедливо, с этим ничего не сделаешь), все накопления, лежащие в Национальном банке, дом, в котором прожила с Мейсоном тринадцать лет, и много чего еще, список прилагается в двух экземплярах. Мейсон посмотрел на последнюю страницу: там значились софа, стоящая в гостиной, кухонная утварь и, видимо, чтобы добить Мейсона окончательно, — старый сундук в прихожей, где Джессика хранила свои старые, надоевшие ей игрушки.

До 18 января оставалось не так уж много времени — меньше двух месяцев. И без своего адвоката не обойтись. Может, еще раз попробовать помириться? Теперь, когда Кэтти… А что Кэтти? Она же сказала ему… Во сне? Мало ли что привидится человеку — сон есть отражение желаний, а он так хотел услышать, что Кэтти по-прежнему его любит: естественно, именно это и было ему сказано.