В доме веселья - Эдит Уортон

Кухня, когда спичка в руках Нетти Стразер извлекла пламя из газовой горелки, показалась Лили невероятно маленькой и почти чудодейственно чистой и действительно теплой. Огонь прорывался сиянием через полированные бока железной печки, а рядом стояла детская кроватка, в которой сидел, выпрямившись, ребенок, на мирном заспанном личике которого уже начинало проявляться беспокойство.

Бурно отпраздновав свое воссоединение с потомством и извинившись перед ним на загадочном языке за позднее возвращение, Нетти уложила ребенка в кроватку и робко пригласила мисс Барт в кресло-качалку возле печки.

— У нас есть и гостиная, — пояснила она с извинительной гордостью, — но я думаю, здесь теплее, и мне бы не хотелось оставлять вас одну, пока я кормлю малышку.

Получив заверение Лили, что та предпочитает дружескую близость кухонного очага, миссис Стразер приступила к приготовлению еды для ребенка, а потом нежно приложила бутылочку к нетерпеливым детским губам и, пока ребенок сосал, сама села с сияющим лицом рядом с гостьей.

— Вы правда не хотите позволить мне согреть для вас капельку кофе, мисс Барт? Осталось немного свежего молока… Ладно, просто посидите спокойно и отдохните немного. Как хорошо, что вы здесь. Я так долго об этом мечтала, что теперь мне даже не верится. Я все твердила Джорджу: «Как бы мне сейчас хотелось, чтобы мисс Барт меня увидела» — и всегда искала ваше имя в газетах, и мы обсуждали ваши дела и читали описания ваших платьев. Правда, о вас уже долго не писали, и я так боялась, что вы больны… Джордж даже опасался, что я сама заболею, волнуясь о вас. — Она что-то вспомнила и улыбнулась. — Нет, я не могу позволить себе снова заболеть, это уж точно, последняя вспышка меня почти добила. Когда вы меня отправили, я думала, что живой не вернусь, но не особенно-то и хотела. Но ведь тогда я не знала, что будет и Джордж, и ребенок.

Она отвлеклась, чтобы поправить бутылочку в пузырящемся детском ротике.

— Радость моя, да не спеши так! Что за мамочка такая, опоздала к своей крошке? Мари-Антонета — мы назвали ее, как французскую королеву из пьесы в «Гардене»… я сразу сказала Джорджу, что актриса — вылитая вы, вот имя и запомнилось… Никогда не думала, что выйду замуж, вот, и у меня никогда душа не лежала работать только для себя.

Она опять внезапно прервалась и, встретив ободрение в глазах Лили, продолжила, под анемичной кожей проступил румянец.

— Видите ли, я не только была больна, когда вы услали меня лечиться… я была страшно несчастлива тоже. Там, где я работала, я познакомилась с джентльменом, не знаю, помните ли вы… я работала машинисткой на фирме, занимающейся импортом, и… в общем, я думала, мы поженимся, он ухаживал за мной полгода и даже подарил обручальное кольцо, принадлежавшее его матери. Но я полагаю, он был слишком элегантен по сравнению со мной… он был коммивояжером и вращался в обществе. Рабочие девушки выглядят не так, как вы, и они никогда не знают, как о себе позаботиться. Я и не умела… и это почти убило меня, когда он уехал и перестал писать… Тогда-то я и заболела… думала, это конец всему. Наверно, так не случилось бы, если бы он меня не бросил. Но потом мне стало лучше, я воспрянула духом, несмотря ни на что. А когда вернулась домой, появился Джордж и сделал мне предложение. Сначала я думала, что не смогу, потому что мы росли вместе и он все обо мне знал. Но потом поняла, что именно поэтому все гораздо проще. Я бы никогда не призналась чужому человеку, но раз Джордж любит меня такой, какая я есть, то почему бы не начать сначала… И я начала.

Она подняла голову, склоненную над ребенком в колыбельке, лицо ее излучало победное сияние.

— Но, боже милосердный, я не собиралась болтать о себе, когда вы сидите тут, такая измотанная. Так хорошо, что вы здесь и что я могу рассказать вам, как вы мне помогли.

Дитя вытянулось, блаженно насытившись, и миссис Стразер тихо поднялась, чтобы поставить бутылочку. Потом подошла к мисс Барт.

— Все, что мне бы хотелось, — это помочь вам, но, кажется, это не в моих силах, — прошептала она тоскливо.

Лили вместо ответа тоже поднялась, улыбнувшись, и протянула к ней руки, а мать поняла ее жест и положила в них свое дитя.

Ребенок, чувствуя себя оторванным от привычной опоры, инстинктивно завозился, но успокаивающее влияние пищеварения возобладало, и Лили почувствовала, как легкая тяжесть прильнула доверчиво к ее груди. Доверие ребенка взволновало Лили, наполнив теплом и чувством возвращения к жизни, и она склонилась над девочкой, вглядываясь в розовые очертания личика, в пустую ясность глаз, смутные мягкие движения сжимающихся и разжимающихся пальчиков. Сначала груз в руках казался легким, как розовое облачко или комочек пуха, постепенно вес увеличивался, тянул вниз, вторгался в нее чувством слабости, как будто ребенок слился с ней и стал ее частью.

Она подняла глаза и увидела, что Нетти не сводит с нее взгляда, полного нежности и восторга.

— Разве не было бы прекрасно, лучше всего на свете, если бы она выросла такой, как вы? Конечно, она не сможет… но матери всегда желают своим детям самого невероятного.

Лили прижала к себе ребенка на мгновение и вернула его в объятия матери.

— О, лучше не надо ей быть такой, как я, мне было бы страшно приходить и видеть ее слишком часто! — сказала она с улыбкой, а затем, сопротивляясь взволнованному предложению миссис Стразер продолжить общение и суля скоро вернуться и познакомиться с Джорджем и посмотреть, как купают ребенка, Лили вышла из кухни и начала спускаться в одиночестве по лестничным пролетам.

Когда она вышла на улицу, то осознала, что чувствует себя более сильной и счастливой: это незначительное событие пошло ей на пользу. Первый раз она увидела результат своего хаотичного добросердечия, и изумление перед возможностями человеческого общения изгнало смертный холод из ее сердца.

И пока Лили не открыла дверь своего жилища, она не испытывала глубокого одиночества. Время приближалось к восьми часам, и огни и запахи, долетающие из полуподвала, давали понять, что обед в пансионе давно начался. Лили поспешила в свою комнату, зажгла газ и начала одеваться. Ей не хотелось больше баловать себя отказом от еды только потому, что нынешнее окружение отравляло всякую пищу. Раз ей судьба жить в пансионе, она должна научиться мириться с такой жизнью. Тем не менее Лили была рада, что, когда она спустилась в столовую, с ее жаром и ослепительным светом, трапеза уже подходила к концу.

Потом, в комнатушке, ее охватила лихорадка деятельности. Неделями Лили чувствовала себя безжизненной и безразличной к тому, чтобы упорядочить то, что у нее осталось, но теперь она принялась тщательно исследовать содержимое ящиков и полок. У нее было несколько красивых платьев, выживших после финального периода великолепия на «Сабрине», а также приобретенных потом в Лондоне… но когда ей пришлось проститься с горничной, она отдала ей значительную часть ненужной одежды. Оставшиеся платья, хотя и потеряли прежнюю свежесть, все еще держали непогрешимые линии, размах и глубину мазка великого художника, и она расположила их на кровати, составив картину, где преобладали яркие цвета роз. Воспоминания прятались в каждой складке, каждая волна кружев, каждый завиток блестящих вышивок были похожи на буквы в письмах из прошлого. Ее испугало, что атмосфера прошлой жизни снова обволакивает ее. Но, в конце концов, именно для этой жизни Лили была предназначена, все помыслы вели ее туда, она была приучена к тому, что все ее интересы и поступки должны стремиться в центр этой жизни. Лили была подобна редкостному цветку, выращенному для выставки, цветку, у которого каждый увядший бутон обрезали, чтобы остались лишь те, что увенчают ее красоту.

Наконец она достала со дна сундука ворох белой ткани, опавшей беспомощно ей на руку. Это было платье в стиле Рейнольдса, которое она надевала для живых картин у Браев. У Лили не хватило мужества избавиться от него, но она ни разу не видела его с той ночи, и длинные гибкие складки, когда она расправила платье, пролили аромат фиалок, окутавший ее, как всплеск родника, обрамленного цветами, родника, у которого она стояла с Лоуренсом Селденом и отрицала судьбу. Она убрала платья одно за другим, пряча с каждым из них лучик света, нотку веселого смеха, обрывки ароматов с розовых берегов наслаждений. Возбуждение еще не прошло, и каждый намек из прошлого заставлял долго трепетать ее дух.

Когда она закрывала сундук, положив сверху белое платье, в дверь постучали, и красная пятерня ирландской служанки протянула ей запоздавшую почту. Неся письмо к свету, Лили с удивлением прочла адрес в углу конверта. Это было деловое письмо из конторы, распоряжавшейся тетушкиным наследством, и она подумала, что это за непредвиденные обстоятельства заставили их прервать молчание задолго до назначенного срока?