Средневековая андалусская проза - Абу Мухаммед Али Ибн Хазм

Через некоторое время аль-Махди приказал казнить сына Абу Убайдаллаха по обвинению в ереси и безбожии. Когда тот был казнен, халиф позвал к себе Абу Убайдаллаха и сказал ему: «Пусть судьба, постигшая по велению Аллаха твоего сына, не будет препятствовать тому, чтобы твое сердце было спокойно и чтобы ты давал нам, как всегда, искренние советы. Я ведь не питаю по отношению к тебе никаких подозрений и не намереваюсь умалить твою честь и унизить твой сан». Абу Убайдаллах ответил: «Повелитель правоверных, мой сын был взращен на ниве твоих благодеяний и скошен твоей заботой о чистоте веры. Я же — твой покорный раб, и лучшее, чем владею, — твое мнение и доверие». Аль-Махди продолжал: «Твоя верная служба и признанное всеми повиновение халифу были бы достаточными для того, чтобы простить твоего сына, если бы его преступления были бы такими, что повелитель правоверных мог бы пройти мимо них, но твой сын повернул вспять с истинного пути и проявил неверие к своему господу». Абу Убайдаллах ответил на это: «Мы довольны собой или гневаемся на себя сообразно тому, доволен или гневается на нас повелитель правоверных. Мы слуги его благодеяний. Он вознаграждает нас за благие поступки, и мы благодарим, он наказывает нас за недостойные деяния, и мы терпим».

Через некоторое время ар-Раби ибн Юнис стал настраивать халифа против Абу Убайдаллаха, так что тот наконец изменился к нему. В то же время Раби всячески восхвалял некоего иудея Якуба ибн Дауда, говоря, что его следовало бы сделать вазиром. С того времени положение Абу Убайдаллаха пошатнулось, а роль Якуба ибн Дауда стала возрастать, так что наконец халиф стал называть его братом в лоне Аллаха и назначил вазиром и приказал разослать об этом приказы во все диваны. Поэт Сальм аль-Хасир сказал об этом в своей сатире:

Имаму, ставшему халифом, скажи, премудростью владея:«Ты праведника награждаешь, карая низкого злодея.

Но как ты мог земною властью облечь Якуба ибн Дауда?Так, значит, братом перед богом ты называешь иудея?»

Потом аль-Махди сместил со всех постов Абу Убайдаллаха, сказав: «Я стыжусь его из-за того, что казнил его сына». Но затем он назначил его главой дивана посланий и принимал его только по делам службы.

Абу-ль Фарадж аль-Исфахани рассказывает о Юсуфе ибн аль-Хаджадже ибн ас-Сайкале аль-Куфи, который был искусным катибом, красноречивым поэтом и прекрасным певцом, на стихи которого было сложено множество песен. Он был близок к халифу аль-Хади и находился с ним до самой его смерти. Потом он скрылся, боясь гнева ар-Рашида. Когда же Харун ар-Рашид должен был прибыть в Ракку[169], аль-Куфи спрятался в русле высохшей реки на той дороге, по которой должен был проехать ар-Рашид со своей свитой. У ар-Рашида было несколько десятков мальчиков-невольников, метких лучников, которые обычно сопровождали его повсюду и ехали перед ним. Он называл их «муравьями» и велел им стрелять в каждого, кто покажется перед ними на пути.

Юсуф аль-Куфи, зная это, лежал не шевелясь, пока мальчики не проехали и показался паланкин, в котором был халиф. Тогда он выскочил на дорогу и встал перед верблюдом, на котором был установлен паланкин. Невольники натянули свои луки и хотели стрелять в него, но ар-Рашид крикнул: «Оставьте его!» Лучники опустили оружие, а Юсуф произнес такие строки:

Что за диво там я вижу на шагающем верблюде?Дождик, солнце, месяц ясный, веру, явленную в чуде?

Да, все это сочеталось в дивном образе Харуна,За которого собою жертвовать готовы люди.

Харун, протянув руку к Юсуфу, произнес! «Добро пожаловать, Юсуф! Как тебе жилось все это время? Подойди ко мне». Когда Юсуф подошел к халифу, тот приказал подать ему коня, и он сел на него и поехал рядом с паланкином, беседуя с ар-Рашидом и декламируя стихи, а Харун был весел, и благосклонно улыбался. Потом он приказал одарить Юсуфа и сложить песню на те стихи, которые посвятил ему Юсуф.

Множество историй сложили об известном катибе Аббане ибн Абд аль-Хамиде аль-Лахики. Однажды он послал своему покровителю из рода Бармакидов, Фадлю ибн Яхье ибн Халиду, такие стихи:

Не дубина и не карлик, весь раздувшийся от жира,Бородатый, с длинным носом, светоч я во мраке мира.

Я не праведник брезгливый, подобравший важно полы,И не тот, кто распускает их, как ветреный задира.

Фадль позвал аль-Лахики к себе, и когда тот явился, вазиру принесли послание из Арманийи[170]. Фадль бросил это послание Аббану и велел ему ответить на него. Аббан ответил так удачно, что Фадль приказал выдать ему миллион дирхемов и приблизил к себе так, что тот первым входил в дом вазира и выходил последним, а когда Фадль выезжал, Аббан ехал рядом с ним.

О стихах Аббана узнал Абу Нувас и сказал, издеваясь над ним:

Хуже всех крикун шумливый с дерзостью своей горластой;Я подобную трещотку не назвал бы головастой;

Бородатый, с длинным носом, — не найти других достоинств;Государей ты порочишь невоздержанностью частой.

Сквернослов неисправимый, туп, чванлив и лжив к тому же,Красть остроты не стыдишься, так что лучше ты не хвастай.

Узнав об этих стихах, Аббан послал записку Абу Нувасу, где просил его не распространять их и обещал ему за это отдать полученный им миллион дирхемов. Но Абу Нувас ответил: «Даже если ты пообещаешь мне сотню миллионов, я все равно сделаю так, чтобы эти слова стали известны людям».

А, говорят, когда Фадль ибн Яхья услышал стихи Абу Нуваса об аль-Лахики, он сказал: «Мне больше не нужен Аббан. В одном бейте его обвинили в пяти пороках, и одного из них достаточно для того, чтобы отказаться от его услуг, которые примет после этого лишь глупец». Фадлю стали говорить: «Ведь Абу Нувас оболгал его!» Но Фадль ответил: «Что сказано, того не воротишь».

Абдаллах ибн Сувар ибн Маймун был катибом вазира из рода Бармакидов Яхьи ибн Халида и преуспел в своем искусстве. Он рассказывал: «Однажды Яхья позвал меня, чтобы я составил для него какое-то послание. Он сказал: «Садись и пиши». Я ответил: «У меня нет с собой чернильницы и калама». Яхья воскликнул: «Видел ли ты когда-нибудь ремесленника, который не имел бы постоянно под рукой своего инструмента?» Он произнес немало грубых слов, желая унизить меня, а потом велел принести чернильницу и калам и стал диктовать мне письмо к Фадлю по какому-то делу. К этому времени он успокоился и заметил, что я сам не свой от его речей и что беспокойство и обида мешают мне писать, и, желая смягчить мою обиду, спросил: «У тебя есть долги?» Я ответил: «Да». Он осведомился: «Сколько же ты должен?» Я сказал: «Триста тысяч дирхемов». Тогда он взял у меня письмо, которое я писал, и в конце его прибавил своей рукой:

«Наедаться до отвала стыд, а вовсе не заслуга,Если вы не накормили голодающего друга.

Абдаллах сказал мне, что должен триста тысяч дирхемов. Прошу тебя, прежде чем ты, прочитав это письмо, отложишь его в сторону, прикажи послать Абдаллаху домой эти деньги».

И не успел я вернуться домой, как мне доставили триста тысяч дирхемов от Фадля».

Сахль ибн Харун, который был катибом Яхьи ибн Халида и неотлучно находился при нем до того часа, как ар-Рашид приказал схватить Яхью[171], рассказывает: «Когда Яхья ибн Халид был с Харуном ар-Рашидом в Ракке, я как-то сидел под навесом во дворе дома Яхьи и записывал расходы на жалованье слугам под диктовку Яхьи. Он разбирал записи, которые лежали перед ним, и я заметил, что его одолела сонливость и он закрыл глаза. Потом он сказал мне: «Горе тебе, Сахль, у меня как будто склеиваются веки и не работает голова, так я хочу спать. Что делать?» Я ответил: «Сон — это благородный гость и славный посетитель. Если ты приютишь его, он освежит и успокоит тебя, если будешь противиться — принудит тебя к повиновению, если прогонишь, он будет тебя преследовать, если удерешь — догонит, а если будешь бороться — победит». Яхья, выслушав мои слова, тут же уснул и проспал некоторое время, но вдруг пробудился и вскочил, словно испуганный и устрашенный. Он воскликнул: «О Сахль, не знаю из-за чего, но, клянусь Аллахом, пришел конец нашей власти, наше величие будет унижено и наш род будет стерт с лика земли!» Я спросил его: «Что случилось, да пошлет Аллах здоровье и счастье вазиру?» И Яхья промолвил: «Я слышал во сне голос, произносящий такие стихи:

Среди холмов не видно друга, нет больше счастья-непоседы;И даже в Мекке больше не с кем вести разумные беседы.

И будто я ответил, не видя говорящего и не задумываясь: