Средневековая андалусская проза - Абу Мухаммед Али Ибн Хазм

Затем начал свою речь белый нарцисс: «Не глядите на мою свежесть и на то, как сочны мои листья и лепестки, — это от черной тоски лицо мое побледнело, словно выбеленное мелом. Видите, как смятенное, вечно горюющее око увлажнено росою слез.

Покончил бы я с собой, когда бы вокруг меняНе плакала без конца о братьях моих родня[158].

Настал черед ночной фиалки, и она повела такую речь: «Клянусь тем, кто дал розе превосходство надо мной, кто повелел моей деснице тянуться к ней, принося ей присягу в верности и покорности, я никогда не осмеливалась, признавая ее величие и стыдясь своего ничтожества, цвести днем, быть ее другом и соседом, разделяя с другими наслаждение от ее лицезрения. Потому-то я сделала ночь своим покровом и ее мрак — своим прибежищем».

И, придя к общему мнению, цветы сказали: «Нас великое множество, разных видов и сортов, все мы друзья, но не все мы можем встретиться из-за того, что время нашего цветения не совпадает, или потому, что проживаем мы в разных землях. Давайте напишем грамоту, которую должны будут выполнять все, и ближние, и дальние». И они составили фирман, написав в нем: «Вот о чем договорились разные разряды деревьев, трав и цветов, летних и зимних, весенних и осенних, из тех, что произрастают на низменностях и на холмах, цветут в дикой степи или в рощах и садах. Пораскинув разумом и придя к общему мнению, что им следует исправить прежние ошибки и заблуждения, они признали своим предводителем розу, поручили ей вести все дела и быть их царем и эмиром. И ей надлежит отдавать приказы, а они обязуются повиноваться ей беспрекословно, ибо она по праву должна главенствовать над ними, превосходя их во всех достоинствах и похвальных качествах. Все деревья и цветы отныне считают себя невольниками и рабами госпожи розы и отказываются от общения с теми мятежными цветами, которые будут оспаривать первенство у розы и осмелятся состязаться с ней в красоте и благоухании. Этот договор действителен повсюду и на все времена, и каждый цветок, до которого уста дней и ночей донесут этот договор, пусть знает, что лишь в нем залог его праведности и успеха его дел».

И собравшиеся цветы поспешили огласить эту грамоту, и первыми, кто ознакомился с нею, оказались весенние цветы на окрестных лугах. Прочтя фирман, они выказали свое неодобрение, осуждая многие слова и выражения, считая, что розе приписаны такие качества, которых она не заслуживает, и такие достоинства, которых она недостойна. Они подумали, что все это устроила сама роза, и сочли это ошибкой, грехом и низостью. Решив, что они никогда не согласятся с этим договором и не подчинятся ему, луговые цветы написали ромашке и желтому нарциссу следующее послание: «Если бы роза была достойна звания имама и сана халифа, то ее утвердили бы в этом наши отцы и деды и давным-давно принесли бы ей присягу, — ведь они всегда были ее соседями и цвели в то же время и на той же земле. Нам неизвестно и непонятно, почему понадобилось сделать предводителем розу, признав ее лучшей и достойнейшей среди нас. Другие цветы прекраснее, чем она, и имеют больше прав, ведь при свете ясного дня видно превосходство белоснежного нарцисса, которого все несравненные поэты и красноречивые ораторы и литераторы уподобляют томным и прекрасным глазам. Что же касается розы, то даже самые рьяные сторонники ее и любители могут сравнить ее лишь со свежими щеками. А известно, что самое благородное из чувств — это зрение, и только благодаря глазам мы способны лицезреть окружающий нас мир, а щеки не обладают никакими чувствами, кроме самого грубого — осязания, и почему она должна претендовать на превосходство и главенство?!

Зеницы превыше ланит знамениты,И с ними но могут сравниться ланиты».

И прочтя эти слова, цветы отказались от своей присяги розе и сменили свое мнение, приняв единодушное решение, и присягнули в верности белому нарциссу, поклявшись никогда не нарушать договора».

Мы приведем также некоторые стихи Хабиба, в которых содержатся дивные описания:

Лен раскрыл свои цветы, трепетные, новые,Душу омраченную радовать готовые;

Кажется, колышутся рукава зеленые,Из которых тянутся пальцы бирюзовые,

Или же рассыпались голубые яхонты,Брызнув неожиданно на плащи парчовые.

Он сказал также:

Вино веселит беспечных, вино прогоняет горе,Пленительный собеседник в изысканном разговоре!

Когда вино перед нами, не можем не улыбаться;Потом вино исчезает, и с нами радости в ссоре.

Вину не мешает воздух, играющий пузырьками,Как будто дарит алмазы тебе золотое море.

Однако я удаляюсь от этой волшебной чаши,И мне достаточно хмеля в одном-единственном взоре.

РАССКАЗЫ О МНОГОУЧЕНОМ ГРАММАТИКЕ АБУ-ЛЬ-АЛА-САИДЕ ИБН АЛЬ-ХАСАНЕ АЛЬ-БАГДАДИ

Саид ибн аль-Хасан ибн Иса, выросший в Багдаде, был родом из Табаристана[159] и принадлежал к той части племени Рабиа, которая осела в Фарсе[160]. Он появился в наших краях в дни правления Мухаммада ибн Абу Амира аль-Мансура и стал звездой, взошедшей на Востоке и нашедшей приют на Западе. Его устами будто говорило все арабское красноречие, его находчивость удивляла всех, кто видел и слышал его, и он превосходил хитростью всех людей и зверей, летучих птиц и ползучих змей.

Аль-Мансур желал, чтобы появление Саида аль-Багдади стерло следы другого багдадца — Абу Али аль-Кали, который пожаловал в Андалусию ранее по приглашению Омайядов[161]. И аль-Мансур берег его, как берегут в бою меч, вынутый из ножен, но, увидев, что Саид — тупое лезвие, и облако, не дающее дождя, и пустой человек, который без умолку только кричит о своих знаниях, понял, что ни одному его слову верить нельзя.

Рассказывая о Саиде аль-Багдади, Ибн Хайян говорит: «Когда Саид прибыл в Кордову, все тамошние ученые единодушно отказались признать его знатоком грамматики и полностью лишили его своего доверия, сомневаясь даже в его вере и разуме. Он не поправился ни одному из кордовских ученых, и они не сочли его достойным того, чтобы посещать его и учиться чему-нибудь у него. Они даже утопили его книгу, носившую название «Книга самоцветов», так что она до сих пор плавает в их реке!

Мне довелось услышать кое-какие диковинные рассказы о нем и о его измышлениях, и я привожу здесь то, что может послужить доказательством его остроумия и находчивости. Вот что произошло между Саидом и аль-Мансуром.

Однажды в покоях аль-Мансура собрались самые почтенные ученые, и правитель сказал: «Прибывший к нам человек, которого зовут Саид, утверждает, что нет ему равных в тех науках, где вы отличились и стали подобными возжженным светильникам и восходящим лунам. Я хочу испытать его в вашем присутствии, чтобы узнать, каковы его знания». И он послал за Саидом, и когда тот вошел в покои аль-Мансура, где собралось множество народа, то смутился и растерялся. Но правитель ободрил его и усадил на почетное место. Потом аль-Мансур спросил Саида об Абу Саиде ас-Сайрафи, и гость ответил, что встречался с ним и читал под его руководством Грамматику Сибавайха. Тогда один из наиболее известных знатоков Сибавайха в Андалусии, аль-Асими, задал ему какой-то вопрос по Грамматике, но Саид не смог ответить на него, отговорившись тем, что сведения по грамматике — не лучший из товаров, имеющихся у него, и не вершина его познаний. Тогда известнейший катиб Андалусии аз-Зубайди осведомился: «А что ты знаешь лучше всего, почтенный шейх?» Саид ответил: «Науку о редких словах, известную лишь знатокам, — я запомнил ее всю до конца». И аз-Зубайди спросил: «Как ты истолкуешь слово «авлак»?» Саид, рассмеявшись, ответил: «Разве ученых мужей, подобных мне, спрашивают о подобном? Это вопрос для мальчишек, учеников куттаба». Аз-Зубайди заметил на это: «Я спросил тебя, потому что уверен, что ты не сможешь ответить на этот вопрос». Тогда Саид, изменившись в лице, ответил: «Это слово означает «умелый». Тогда аз-Зубайди воскликнул: «Наш приятель наглый обманщик! Ибо значение этого слова «безумный». Саид возразил: «Это я и имел в виду. Но вообще лучше всего я знаю стихи, умею рассказывать разные истории и разгадывать загадки, а также прекрасно разбираюсь в музыке».

Тогда против Саида выступил знаток музыки и поэзии Ибн аль-Ариф, но Саид легко победил его в споре. И стоило кому-нибудь из присутствующих произнести какое-нибудь слово, Саид тотчас же декламировал стихи, начинающиеся на это слово, а если речь заходила о каком-нибудь событии, то он начинал рассказ об этом. И аль-Мансур, слушая его, преисполнился удивления.