Дуэль. Всемирная история - Ричард Хоптон

Ко времени прибытия обратно в Ирландию из Франции в 1775 г. на счету Фицджералда числилось уже очень большое количество дуэлей — что-то около 27, наверное{529}. Джеймс Келли, самый последний из авторитетов в рассматриваемой нами области, предполагает, что Фицджералд дрался на 12 дуэлях к моменту его казни в 1786 г.{530}. Как однозначно показывает его дуэльная карьера, он не проявлял интереса к общепринятым установкам. Он с готовностью прибегал к любой уловке, которая бы помогла ему спасти шкуру: сгибался, чтобы представлять собой меньшую цель, скрытно носил доспехи или — что особенно действенно — просто убегал с дуэльной площадки, если дело пахло жареным. Келли заключает, что дуэли Фицджералда «являлись не чем иным, как квазизаконными способами убийства или просто мести под предлогом нанесенного оскорбления»{531}.

В конце концов неуемная тяга к насилию и наплевательское отношение Фицджералда к правилам догнали его. Он был схвачен и предстал перед судом за убийство Патрика Макдоннела. В том случае начисто отсутствовали хоть какие-то извинительные мотивы — ни у кого даже не повернулся язык назвать бой дуэлью. Слушания открылись в Каслбаре 11 июня 1786 г. под председательством главного судьи суда казначейства и при собрании присяжных. В качестве прокурорской стороны выступал генеральный атторней, Джон Фицгиббон, с которым Фицджералд тоже уже однажды дрался на дуэли. Испытывал ли Фицгиббон какие-то симпатии к попавшему в переплет Фицджералду, сказать трудно, однако жюри, совершенно очевидно, не демонстрировало склонности к сантиментам. «Бойца» Фицджералда признали виновным и повесили{532}. Одна дублинская газета потчевала читателя леденящими душу подробностями относительно того, как выглядели останки Фицджералда вскоре после приведения приговора в исполнение.

Повсюду на теле Фицджералда виднелись шрамы, полученные им во множестве… поединков, в которых он поучаствовал. На месте, где пуля вошла в его бедро, осталось огромное углубление, другое такое имелось в узкой части ноги. Голову его тоже пронизывали отверстия: вся правая сторона была так исколота острием шпаги, что и описать это невозможно{533}.

В начале девятнадцатого столетия характер дуэли в Ирландии начал меняться. Прежде поединки чести являлись почти сплошь и исключительно прерогативой протестантского земельного нетитулованного дворянства. Подобная тенденция отчасти обуславливалась запретом на ношение оружия католиками, введенным еще при Уильяме III на заре 90-х гг. семнадцатого столетия. Хорас Уолпол приводил рассказ об одной ирландской дуэли в письме в 1751 г. Приступая к пояснениям условий, он писал: «Тейф — ирландец, который переменил веру, чтобы выйти на поединок, ибо, как вам известно, в Ирландии католикам не позволительно носить меч»{534}.

Что бы и кто бы ни думал в отношении этого обращения и ни говорил о силе религиозных убеждений и моральных правилах мистического Тейфа, к 1800 г. подобные жертвы уже более не требовались. В 1793 г. закон изменили, и, начиная с того момента, католикам дозволялось выходить в свет при оружии. Такое послабление, конечно же, облегчило для них возможность драться на дуэлях, и многие заметные господа католического вероисповедания с энтузиазмом бросились осваивать кодекс чести. Для католиков Ирландии (по причине гораздо большего процента католического населения) вопрос освобождения от наложенных на них еще с времен реформации ограничений в гражданских правах стоял острее, чем в Англии. Акт об унии удалось подавать под соусом обещания эмансипации для католиков, мотивированного для властей страхом перед повторением поддержанного французами вторжения 90-х гг. восемнадцатого века. Однако обещание осталось невыполненным, а эмансипация в первой четверти девятнадцатого века превратилась в один из наиболее важных с политической точки зрения предметов спора для всех проживавших как по ту, так и по другую сторону Ирландского моря, послужив, как водится, поводом для многих дуэлей.

Именно в таких условиях и сумел вырасти в выдающуюся фигуру ирландской политики Дэниэл О’Коннел (1775–1845). О’Коннел — адвокат по профессии — неустанно ратовал за права католиков. Он основал Католическую ассоциацию, ставшую «наиболее успешным политическим лобби того времени»{535}. О’Коннел, кроме всего прочего, отличался довольно неуравновешенным характером, взрывы которого нередко вовлекали адвоката в разного рода переделки. Как-то раз несдержанность повлекла за собой дуэль. О’Коннел питал стойкую неприязнь к сэру Роберту Пилу, будущему премьер-министру и главному министру в Ирландии между 1812 и 1818 гг. Коль скоро Пил всеми силами противился католической эмансипации, он и превратился в мишень для острот О’Коннела. В 1813 г. он высмеивал Пила в полемике:

Этот наш курьезный враг… «Оранжист Пил». Невоспитанный юнец, склепанный на какой уж не знаю фабрике в Англии… посланный к нам раньше, чем распростился с фатовски надушенными платочками и туфельками из тонкой кожи… Паренек, готовый сражаться со всем и всеми[67].{536}

Надо ли удивляться, что привычка пользоваться подобного рода выражениями в итоге не прошла О’Коннелу даром. Спустя два года оба противника вновь обменялись оскорблениями, что вылилось в приглашение на дуэль, разыграться которой предстояло около Остенде (то есть в Бельгии, являвшейся тогда частью Нидерландского королевства. — Пер.). Как бы там ни было, власти, встревоженные отзвуками предстоящей разборки в печати, арестовали О’Коннела, когда тот следовал через Лондон по пути на Континент.

В феврале того же года (1815 г.) О’Коннел дрался на дуэли с мистером д’Эстерром под Дублином. И эта ссора имела подоплекой расхождения во взглядах между протестантами и католиками. О’Коннел в оскорбительном тоне отозвался о «пресмыкающейся Корпорации Дублина». Д’Эстерру — протестанту и члену Корпорации (городского совета. — Пер.) — такие высказывания не понравились, и он отписал О’Коннелу с просьбой разъяснить свои мысли. В ответе О’Коннел заверил д’Эстерра, «что ни в одном языке нет таких выражений, которые могли бы выразить чувства презрения, испытываемые им к этому органу»{537}. Перепалка между д’Эстерром и О’Коннелом вызвала небывалый отзвук в обществе. Д’Эстерр поклялся отстегать О’Коннела плеткой за его наглость, вероятно, давая понять, что не считает О’Коннела человеком, достойным скрестить с ним оружие на дуэли. Добрую часть недели между обменом корреспонденцией и собственно поединком д’Эстерр с плеткой выслеживал О’Коннела, надеясь захватить врасплох между его домом на Меррион-Сквер и зданием суда.

В итоге два секунданта — майор Макнамара со стороны О’Коннела и сэр Эдуард Стэнли от д’Эстерра — договорились о рандеву в Бишопскорте, что в Нейсе. Дуэли традиционно проходили в укромном уголке подальше от чужих глаз, однако О’Коннел и д’Эстерр дрались на виду у довольно внушительной толпы зрителей. Переел О’Горман, который вместе с О’Коннелом приехал в Нейс, насчитал будто бы не менее чем 36 пар пистолетов среди «оранжевого» контингента — сторонников д’Эстерра, явившихся на место боя. Макнамара, как и полагается знающему секунданту, подготовил О’Коннела к дуэли. Он убрал связку печатей, торчавшую из кармана у О’Коннела, вместо белого галстука повязал ему черный. Обе предосторожности предпринимались с целью сделать О’Коннела худшей мишенью{538}. Предоставим слово местной газете, рассказавшей читателям о событиях встречи.

Без двадцати минут пять участники поединка находились на месте. Оба вели себя холодно и отважно. Друзья сторон отошли, а бойцы, держа по пистолету в каждой руке, чтобы разрядить их по своему выбору, приготовились стрелять. Они подняли оружие, и не прошло и секунды, как раздались два выстрела. Мистер д’Эстерр успел первым, но промахнулся. Через мгновение мистер О’Коннел последовал примеру противника, и его пуля попала тому в бедро. Мистер д’Эстерр, конечно же, упал, тогда как оба врача поспешили ему на помощь{539}.

Пуля О’Коннела прошла через оба бедра д’Эстерра, вызвав «изобильное излияние крови». Он умер 3 февраля. После дуэли О’Коннел, вероятно, знавший о плохом положении дел у д’Эстерра, находившегося к моменту дуэли на грани финансовой катастрофы, предложил вдове пенсию. Она отказалась. Однако тот убедил все же одну из дочерей убитого принять ежегодную ренту, которая выплачивалась до смерти самого О’Коннела{540}. В долгосрочном плане результат поединка с д’Эстерром вылился для О’Коннела в клятву (хотя данную, судя по всему, не сразу, как показывает эпизод с Пилом позднее в том же году) никогда больше не драться на дуэлях.