Полдень синих яблок - Ума Барзи

Этот странный тайный язык, на котором Яков Карлович, общался с сущностью в своём чёрном зеркале, вызвал у неё интерес и в связи с ещё одной необычайной редкостью.

Бродя по узкому проходу длинной залы хранилища книг, куда она часто наведывалась с придыханием рассматривать фолианты из библиотеки Ивана Грозного и где вдоль гладких стен с ведущими куда-то дверями, инкрустированными золотом и драгоценными каменьями, высились полки с древними рукописями, тысячами металлических книг и полупрозрачными кварцевыми табличками, заполненными непонятным шрифтом, она увидела её, невзрачную на вид книжицу. Манускрипт словно сам просился в руки. С цветными, небрежно раскрашенными рисунками рукопись оказалась гербарием и словарём животных Вселенной, написанной учёным монахом Роджером Бэконом более 500 лет назад всё тем же самым енохическим языком, познать который было дано только посвящённым. Имеело ли отношение происхождение этого языка к пророку Еноху и его путешествиях на другие планеты и даже миры для Лизы пока так и осталось загадкой. Скорее, это было похоже на красивую легенду, но дался он ей на на удивление легко, таким простым и даже интуитивно-понятным он оказался. Только вот произношение никак не давалось и сколько бы раз она про себя или вслух ни произносила магическое заклинание, стать невидимой ей пока никак не удавалось.

'Золото можно получить, если отщепить от висмута две альфа-частицы...' - Лиза пробежала глазами следующую страницу. Подробное описание, как можно сфабриковать тонны золота, которым можно наполнить весь мир, выглядел явной нелепицей и невесть как затесавшимся сюда бесполезным рецептом. Никчемность его была очевидна: здесь золото не имело той ценности и использовалось исключительно для изготовления предметов быта, украшения жилищ и одежды, впрочем как и в изобилии добывающиеся здесь драгоценные камни, а на поверхности, куда выходить ей совершенно расхотелось, мировой биржевой крах мог привести к обесцениванию этого презренного металла, за который люди гибнут и по сей день.

Она даже хотела вырвать ненужный лист, но на другой странице была закреплена тщательно расчерченная таблица, склеенная из нескольких продолговатых листов. Стройной пирамидой возвышались каждый в своём квадрате 180 химических элементов. Сосредоточенно вглядевшись в неё, Лиза, вдруг вспомнив что-то, взяла ручку, бережно пририсовала ещё один квадратик в столбец с элементами легче водорода и вписала ещё один, двенадцатый, открытый Яковом Карловичем несколько дней назад.

Она тщательно свернула таблицу и перевернула лист.

Маленький, сложенный вдвое клочок, вырванный из обычной тетради, сиротливо лежал, неуклюже выбиваясь из исписанных скорописью тугих пластин.

'Сегодня ровно месяц, как я не видела Дино. И чем больше я о нём думаю, тем больше прихожу к мысли, что его вины в том, что я оказалась здесь нет. Просто он, как и я стал жертвой обстоятельств. Мы в ненужное время оказались в ненужном месте и, найдя гребень, этот могущественный артефакт, хранящий в себе многие тайны Природы, стали его заложниками. Во мне открываются невероятные способности, когда я работаю с ним, но это оттого, что он помогает мне вспомнить то, что я уже умела и знала в одной из прошлых своих жизней, будит память предков. Это неимоверно тяжело! Да и кому понравится, когда копошатся в твоем мозге! Но я заметила одну странность, на гребне словно сохранились частицы энергии Дино и когда я беру его в руки, у меня сжимается сердце от тоски и нежности. Где он сейчас, что с ним? Сколько я ни пыталась хоть что-то о нём узнать, я натыкаюсь на стену молчания.'

Она взволнованно отложила листок в сторону и задумалась, глядя на экран. Там, за мнимым окном, как и на ставшей такой далёкой и чужой поверхности, медленно кружился и таял в воздухе, не долетая до земли, снег. Далёкое закатное солнце окрашивало в розоватый цвет мохнатые, заснеженные лапы столетних сосен, которые искрились и переливались первозданной белизной в тишине и спокойствии.

Сегодня ей снова приснился Дино. Каждую ночь он приходит в её сновидения и, шевеля губами, пытается что-то сказать. Но она не слышит его, а проснувшись, помнит лишь, как он смотрит на неё печальным взглядом, присев на краешек кровати. И только невероятное, пышным облаком обволакивающее чувство любви, от которого не хотелось просыпаться, преследовало её весь следующий день, томило и жгло в груди.

Она вздохнула и снова углубилась в сентиментальную записку с наивными ощущениями первых дней новой жизни.

'Чего от меня хотят эти люди, заставляя заниматься к тому же с детства ненавистными физикой, химией и прочими ненужными мне науками и сколько мне еще предстоит пробыть в этом странном городе, я не знаю. Может быть, меня уже никогда не выпустят на поверхность. Чувствую себя Дюймовочкой, вышедшей замуж за крота, но та хоть попрощалась с белым светом, прежде чем уйти под землю.

Если бы меня насильно не удерживали, возможно, мне бы здесь очень нравилось. Жизнь, в которую мне пришлось окунуться, совершенно не похожа на ту, которой я жила раньше. Днём я отдыхаю и учусь с Яковом Карловичем, а ночью работаю в лаборатории с Тарнхари, этот странным чудаком, никогда не снимающим свои зелёные перчатки. От него исходит какой-то нечеловеческий магнетизм. Смотрит на меня влюблёнными глазами и всё время упрямо называет Фреей.

Да ещё эта 'кукла' меня смущает. Мало того, что на меня повесили этот браслет, своего рода мобильный телефон, с помощью которого можно поддерживать свясь с горожанами и навигатор, чтобы я не потерялась, так ещё Петруша ходит за мной целыми днями, как тень. Но как же всё-таки красив и умён этот мальчик! Только бездушен и старомоден. Это безусловно, самое яркое творение Учителя. Яков Карлович говорит, что есть в нём один секрет и покажет как-нибудь с ним такой фокус, что просто ошеломит меня.

И всё-таки, здесь замечательно. Горожане - необыкновенные, интересные люди, обогнавшие своё время и, оставшись непонятыми, добровольно уединились от жестокого и мрачного мира в этом блистательном Солнечном городе. В обмен на возможность беспрепятственно творить, самосовершенствоваться и постигать смысл жизни, они поставляют на поверхность лишь малую часть своих изысканий, опережающие земные лет на многие десятки лет'.

И вдруг невыразимая печаль наполнила её сердце. Грусть за тех людей, что, как и каждый житель города в своё время, с таким трудом пытались доносить до неразумного человечества крупицы Знания. А оно, как капризный ребёнок, отвергало, отбрасывало то, что противоречило ими же установленным понятиям, не понимая, что идеи, за которые они упрямо держатся, несовершенны, а всё в этом мире происходит по Законам Природы, которые она сама определила. Но всё, что не укладывалось в эти же рамки, в которые заковала себя неповоротливая учёная машина, вызывали у неё рвотный рефлекс презрения и смешков.