Тайны парижских манекенщиц (сборник) - Пралин

Такое же отсутствие комфорта и цыганские скитания мне пришлось испытать и во время второго путешествия после освобождения – в Данию, где к нашей группе из семи манекенщиц присоединились звезды театра и кино (Мадлен Рено, Жан-Луи Барро, Рене Леба[282], Жермена Роже[283] и прочие).

На этот раз нам по-царски выделили старенький «юнкерс» без кресел, но с маленькими круглыми табуретами, привинченными к полу. Как в трамваях Монако, на каких я каталась в счастливые дни раннего детства. Людей было больше, чем незамысловатых сидений для парашютистов. Повсюду громоздились чемоданы, набитые моделями и костюмами актеров, певцов и танцоров. Все это напоминало внутренность шарабанов, которые тянули быки по Дальнему Западу. Обойдусь без деталей: Жан-Луи Барро восседал на корзине, остальные, величины не меньшие, сидели на полу. Самолет трясла гроза, она длилась четыре часа двадцать минут и подбрасывала пассажиров к потолку при воздушных ямах глубиной триста метров. Кажется, лишь трое или четверо не страдали воздушной болезнью, а остальные позеленевшие пассажиры теряли, к счастью, поочередно бо́льшую часть своего достоинства (я пока не знаю, что такое воздушная болезнь… и постукиваю по деревяшке, вовсе не желая познать однажды ее последствия. Мне хватило зрелища).

Прекрасный спектакль для фотографов, которые ждали нас на аэродроме Копенгагена! Жаль, что они не сделали цветных снимков: великолепная коллекция искаженных лиц от бледно-желтого до землисто-серого, хотя кое-кто сиял белизной, словно после стирки с персилом. Я, хотя и не выглядела слишком бледной, все же сумела выделиться: у одной из моих туфель отклеилась подошва, и мне пришлось надеть очаровательную пару новеньких тапочек из черного муслина. С ними необычно гармонировала накидка из шотландской шерсти… под проливным дождем. На следующий день журналисты посвятили целые колонки моей оригинальной манере одеваться. «Очень мило приехать в Данию для запуска такой моды! – писали они на полном серьезе. – Она, несомненно, не приживется у нас, но француженке позволено все!» Что не помешало нам добиться оглушительного успеха.

Именно тогда со мной приключилось милое, но двусмысленное происшествие. Я должна была жить вместе со своей подругой Луизой от Фата, а поскольку в 1945 году война оставила повсюду следы разрушений, нас разместили на частной квартире. Такси доставило нас к жалкого вида двери черного непрезентабельного здания. Несомненно, мы ошиблись адресом. Луиза осталась в такси, а я отправилась на разведку. Ошибки не было. На третьем этаже элегантный мужчина распахнул передо мной дверь очаровательной квартиры, куда вскоре поднялась Луиза. Хозяин, человек лет тридцати пяти с ласковыми голубыми глазами за стеклами очков без оправы и нежным лицом, казался крайне робким и краснел, обращаясь к нам на прекрасном французском языке.

Неужели нас разместили у холостяка? Когда он на минуту отлучился, мы переглянулись с немым вопросом, крутившимся в наших головах. Вскоре хозяин вернулся и угостил нас чудесным чаем с пирожными и поджаренными хлебцами. То и дело отбрасывая прядь шатеновых и слегка волнистых волос, падающих на лоб, он сообщил, что владеет одним из крупнейших домов моды Копенгагена и живет здесь вместе с лучшим другом. Успокоенный взгляд Луизы стал бы еще нежнее, знай мы заранее, какое чудесное пребывание организуют нам эти два истинных джентльмена, водя нас по лучшим ресторанам, знакомя с обществом и городом, который они ценили как настоящие художники.

Нам пришлось опуститься на землю в конце этого идиллического пребывания и задуматься о проблемах обратного пути, поскольку вновь оказались в стареньком «юнкерсе». Ситуация невероятно обострилась. Зная, что французы живут в строгих условиях распределения продуктов питания, обходительные датские друзья завалили нас подарками.

Каждый принес огромную коробку, полную сгущенки или порошкового молока, яиц, паштетов, печенья… Все это следовало разместить в салоне в дополнение к имеющемуся грузу. Самолет, разбежавшись по полосе, остановился, и один из пилотов попросил нас придвинуться к кабине пилота, чтобы уравновесить летательный аппарат. Иначе мы не могли взлететь. Столь неудачный старт ослабил нашу веру в исход полета.

К счастью, мы все более или менее приготовились к воздушной болезни, наглотавшись лекарств. Кого-то, питавшего надежду избежать неприятностей предыдущего полета, осенила блестящая идея купить запас пилюль, которые раздали всем. Вначале я отказалась, но потом проглотила таблетки, когда рассвирепел ветер и разыгралась непогода. Увы, сердце мое оказалось не столь восприимчивым, и я дважды теряла сознание в ресторане аэропорта и, когда поднималась на борт, меня поддерживали Мадлен Рено с одной стороны и Жан-Луи Барро – с другой. Я проделала путешествие в беспамятстве, спящим сурком, пока «юнкерс» скакал галопом по воздушным ямам, словно зебра, и доставил домой в 3.20 ночи.

После ужасов трудного взлета и воздушной летаргии мне пришлось через некоторое время провести ужасную ночь со знаменитым академиком. Не ищите двусмысленных намеков.

Жорж Дюамель[284] и его жена занимали кресла позади меня в самолете, летящем в Бразилию.

Мы пересекли Пот-о-Нуар – «Котел тьмы». Для невеж поясню, переживания не поддаются описанию, если сам не участвовал в полете. Мы попали в апокалипсическую грозу, которая регулярно сотрясает атмосферу над Атлантикой: самолет икает, прыгает, как комочек пуха в центре огненного кольца, вспышки молний слепят. Ужасающий и прекрасный спектакль.

Меня разбудила соседка и подруга Колет, невероятно возбужденная. Я с каким-то отупением взирала на эту вагнеровскую вакханалию и подсчитывала шансы на спасение в случае катастрофы. Мне говорили, что самолет может продержаться на воде часов пять. Для пересечения океана надобно девять часов. Мы были как раз посередине, а значит, спасательное средство даже при немедленном отходе от побережья потратит на ход до нас не менее пяти часов. Тютелька в тютельку…

Я не была единственным фаталистом, господин и госпожа Дюамель позади меня вели себя крайне беспокойно. Можно быть академиком и вдруг ощутить тщету своего бессмертия. Они раз тридцать вставали, менялись местами, хватались за спинку моего кресла, резко дергали меня за волосы, даже не замечая этого.

Слава Богу, остаток перелета прошел спокойно, хотя мы находились в воздухе тридцать шесть часов с промежуточными посадками в Лиссабоне, Дакаре (влажная жара, роскошные негры, безвкусный фруктовый сок), Ресифе (проливные дожди, пальмы, невыносимая влажность из-за испарений красной почвы). И вот Рио, чудо при закатном солнце, смесь джунглей и небоскребов в двадцать пять – тридцать этажей, цепочка необъятных бухт.