Что-то остается - Ярослава Кузнецова

И вообще, неча нам со Стуро тута делать, не ровен час, в монастыре-то надумают, куда б тварь стангрева приспособить. Говорила же тогда Альса — «У Этарды другие планы». И уж чего-чего, а уговорить козяву послужить науке они смогут. Все они могут, марантины…

Не отдам парня в кабалу. Хоть, может, и лучше ему будет в монастыре, чем на Лезвии стоять… Не отдам. «Пусть сам решает» здесь не годится. Знаю — глянет мать Этарда в глаза ему, спросит голосом своим негромким да ласковым:

«— Хочешь жить у нас, в Бессмараге, малыш?»

«— Хочу! — ответит, — Больше всего на свете. Об этом только и мечтаю.»

Видел, видел я штучки эти.

Тан с маленьким, в ладонь, барабанчиком. Тонкие длинные пальцы нервно постукивают, выбивая странный, ломкий ритм. Нет, два ритма… три… И все три накладываются друг на друга, переплетаются, словно три юрких змеи… И под веки будто песка насыпали, и глаза закрываются сами собой, закрываются…

Он семь лет жил на Тамирг Инамре, среди ангиратов, «дикарей с барабанами». Потом сбежал. Заставил заснуть дозорных и сбежал. Тан, живая легенда…

Оттуда и шаг его, бесшумный совершенно, «танцующий», и пристрастие к ядам… И сами яды где-то на треть — оттуда… Взять хоть тот же «шипастый дракончик», которым вечно смазан любимый Танов стилет.

Темный, густой, как смола. Противоядия нет. Получают из детенышей черного гиганта. Взрослые особи не ядовиты, а вот детеныши…

— Ирги.

О, Стуро вернулся. А я и не заметил.

Беспечен становишься, Иргиаро.

Тьфу ты, да ну, к черту!

— Идем-ка со мной.

Вышли на улицу.

Я подвел Стуро к тайнику.

— Смотри.

Вставил нож, открыл крышку.

— Видишь?

— Вижу.

— Это — тайник. Про него никому нельзя говорить.

Кивнул.

— Если что — берешь это, это, это и это. Понял?

— Не понял. «Если что» — что?

— Ладно. Что брать, запомнил?

— Это, — пальцы Стуро коснулись ножен Зеркальца, — Это, — тенгонника, — это, — пояса с метателями, — и это, — сумки с деньгами.

— Хорошо. Пошли в дом, — я прихватил с собой оружие.

Заодно и надраим.

Вернулись в комнату, разложил на лавке железо. Приготовил жидкость для смазки, тряпки. Стуро уселся на табурет и спросил:

— Ирги, мы… снова — ждем? Твоих врагов?

— Не совсем, — усмешка дернула губы. — Я жду их — всегда. Но я не думаю, что они придут сейчас. Просто пора чистить оружие.

— Чистить? Оно грязное?

— Нет. Оружие нужно чистить регулярно. Часто. Если пользуешься им — раз в день или в два. Если хранишь — хотя бы раз в пару недель.

Стуро кивнул.

— И вот еще что, — сказал я. — У меня к тебе просьба, братец.

— Да?

Черт возьми, как сказать ему это, чтобы «трус» наш не принялся возмущаться?..

— Я слушаю, Ирги.

— В общем, если со мной что-то случится… Не только — они, мало ли, зверь, на охоте всяко бывает… Ну, ты понимаешь.

— Понимаю, — он подобрался.

— Я не хочу, чтобы Зеркальце остался здесь, — сжал рукоять его, теплую, словно живую. — И тенгоны.

Стуро снова кивнул. Напряжение сгустилось, липкое, улеглось мне на плечи.

— Короче, если что — сгребаешь манатки и дуешь отсюда к едрене матери.

— К кому?

Тьфу ты.

— В Каор Энен.

— Где это? — деловито осведомился козява.

Ох, парень, до чего же с тобой все-таки легко говорить о таких вещах. Завещание побратима и — нет проблем. И никаких тебе рассуждений об «искре божией», да о болезни под названием «паранойя»… Впрочем, это я, пожалуй, хватил через край.

— Летишь на юг. Потом — направо.

— Потом — когда?

— Как увидишь море.

— Море? Это — много-много воды? — напрягся.

— Да. Но ты сразу, как его увидишь, поворачивай. Там и будет Каорен. Каор Энен. Там живут найлары. Те, чьи предки жили с аблисами на Благословенной Земле. Подойдешь к любому, скажешь — я с миром. Тебе помогут. То, что в сумке, называется «деньги». На них будешь жить.

— На них? Как это?

Я глубоко вдохнул и пустился в объяснения. Дважды или трижды мы завязали так, что я думал — не выберемся. В конце концов, кажется, Стуро хоть что-то понял.

— Хорошо. Я найду… того, кто возьмет меня… кусать людей. Но… твое… оружие, Ирги. Что сделать с ним?

— Отдашь от меня тому, кто метает тенгоны. Воину.

— И… его? — Стуро кивнул на Зеркальце.

— Он пусть будет у тебя. Если захочешь, отдашь его тому, кто станет твоим побратимом.

— Хорошо.

— Ну, вот. Теперь еще кое-что сделаем, — раз уж начали, приготовимся полностью, — В Каорене тебе нужно иметь при себе одну вещь.

— Какую?

— Сейчас, — я взял один листок из Альсарениной папки, ее же перо и чернильницу.

И написал на Старом Языке:

«В день сей, марта двадцать второй, года Огня Девятого Круга, назначаю я, Ирги Иргиаро, получивший имя от Рургала, в Доме Богов города Кальны, что в Альдамаре, наследником имени своего и имущества своего брата своего перед богами, аблиса…» — и уже чуть не написав «Стуро», спохватился.

— Я могу поставить здесь твое имя?

— Поставить — здесь?.. Это могут… прочитать?

— Да.

— Как — в книге?

— Да, как в книге.

— Не ставь. Имя… Не надо. Это нельзя…

Кастанга меня заешь, и это — нельзя, и без этого — нельзя, что мне делать-то?!

— Тогда как написать, что ты — мой брат, и все, что мое — твое?

Сам изворачивайся, козявка летучая-кусучая. Вот послали боги побратима — заворот на завороте; мозги шипят и в бараний рог сворачиваются.

— Они зовут меня — Мотылек, — Стуро чуть улыбнулся. — «Мотылек» — это ласково, да?

— Ласково.

Как «козявочка». Дальше-то что?

— Тогда, если — просто, будет… Мотыль, да?

— Мотыль, — усмехнулся я.

— Пусть будет — Мотыль.

Мотыль Иргиаро. Звучит! Хотя в Каорене — хоть горшком назовись… Да и вообще, может, не понадобится бумажка…

«… Мотыля Иргиаро, дабы носил он имя мое и распоряжался имуществом моим по воле моей.»

Так. Вроде бы все.

— Вот эту бумагу я уберу в тайник. Ее тоже возьмешь с собой.

— Хорошо, Ирги.

— Что мрачный такой? Э?

Он пожал плечами.

— Прекрати, Стуро. Все это — так, на всякий случай. Я вовсе не собираюсь умирать. Ни завтра, ни через месяц. Ни даже через десять лет. Выше нос, козява.

Альсарена Треверра

Кадакар — место необычное, и Этарнский перевал не лишен своих странностей. Больше всего перевал напоминает каменистое русло реки, стиснутое отвесными склонами, пересекающее горную цепь от Альдамара до Талорилы. Здесь тоже имеются свои подъемы и спуски, но, по сравнению с окружающим рельефом, они весьма незначительны.