Госпожа следователь - Ирина Зарубина

— Ага, — иронично хмыкнул Веня.

— Дверь заперли? — спросил Беркович.

— Заперли-заперли, — ответили ему хором.

— Ну тогда будем, — предложил Чубаристов.

Звонко ударились друг о друга шесть граненых стаканов. На несколько секунд в кабинете повисла торжественная тишина, нарушаемая лишь горловым бульканьем. Пили, как полагается, до дна.

— Так. Действую, пока все в форме. — Веня открыл черный кофр и извлек из него своего верного товарища, фотоаппарат «Зенит». — Быстренько соорудим коллективный снимочек.

— Порогина же нет!

— Ничего, его потом снимем, за отдельную плату.

— С нижней точки? — иронично поинтересовался Беркович.

— Лучше с пятой, — предложил Левинсон.

Все сгрудились у стола и натянуто заулыбались. Локшин поставил фотоаппарат на таймер и встал сбоку, но Клавдия Васильевна заставила его влезть в самую серединку. Над объективом гипнотизирующе мигала красная лампочка. Она мигала все быстрей и быстрей, пока, наконец, не полыхнула ослепительная вспышка.

(Ночью Веня проявит пленку, отпечатает снимки и удивленно присвистнет, когда при свете красного фонаря увидит лицо Лины Волконской. Грустно улыбаясь и смахивая с ресниц невидимую слезинку, она искоса смотрела на Виктора Сергеевича. И взгляд ее выражал… Нет, это невозможно описать словами…)

— Между первой и второй… — недвусмысленно напомнил Чубаристов, и стаканы опять наполнились. На этот раз водкой.

— Обрыдло все… — Веня опять постарался убедить товарищей в правильности своего поступка.

— Следующую будете провожать меня, — сморщившись, Лина торопливо закусила водку пирожком. — И очень скоро…

— Не понял? — удивленно поднял брови Беркович.

— Не могу больше… Сил нет… — Девушка как-то виновато потупила взгляд. — Не мое это — вскакивать с постели посреди ночи, наспех одеваться и нестись невесть куда… ежедневно видеть мертвых людей… страшные, обезображенные тела… Не мое…

— Нервишки у вас пошаливают, барышня, — наставительно произнес Чубаристов. — Нет ничего легче, чем бросить все на полдороге, послать к чертовой матери… А ведь нужно только взять себя в руки, сказать себе: «Моя профессия нужна людям»…

— Никому моя профессия не нужна, — отмахнулась Лина. — И я никому не нужна…

— Я же говорю — нервишки, — равнодушно пожал плечами Чубаристов.

— После каждого выезда меня выворачивает наизнанку!.. — Волконскую стремительно развозило от спиртного. — Мое нормальное состояние — это сидеть в обнимку с унитазом!.. Раньше я никак не могла к этому привыкнуть, стыдилась… А теперь — привыкла!

— Ей больше не наливай, — тихонько шепнул Беркович на ухо Вене.

— Понял, — еле заметно кивнул тот.

— Мне теперь по ночам снятся только покойники… — как-то даже не улыбалась, а скалилась Лина. — Только они будто живые, разговаривают со мной… Это невыносимо!..

— Вчера один кореш позвонил, в Склифе анестезиологом вкалывает, — Левинсон решил разрядить обстановочку, благо для такого случая у него всегда находилась свеженькая байка. — Значит, привозят мужика в бессознательном состоянии. Ну, его начинают осматривать. Вдруг… Что такое? У него одна ягодица обморожена, а другая обожжена! Ожог второй степени!

— Анекдот? — флегматично спросил Веня.

— Истинная правда! — Левинсон убежденно стукнул себя кулаком в грудь. — А теперь рассказываю, как было дело. Представьте себе — лютая зима, три часа ночи, захмелевший муженек возвращается домой. Входит в подъезд, поднимается на свой этаж, тихонечко стучится в дверь. А жена его не пускает.

— Сука… — буркнул порядком захмелевший Веня.

— И правильно сделала, — не согласилась с ним Лина.

— Слушайте, что дальше было, — интригующе улыбался Левинсон. — Муженек не очень-то расстроился, присел на ступеньки и благополучно закемарил. Проходит какое-то время. Жена сжалилась над муженьком, открывает дверь. «Ладно, говорит, заходи. Прощаю». А тот с места сдвинуться не может. Оказалось, что он во сне, простите, обмочился, а так как холодрыга на лестничной клетке стояла несусветная, он и примерз задницей к ступенькам.

Все захихикали, предвкушая блистательный финал душераздирающей истории.

— Но это еще не все, — выдержав актерскую паузу, продолжал Левинсон. — Клавдия Васильевна, как бы ты поступила на месте его жены? Что бы ты сделала?

— Ну не знаю… — отвлеклась от своих мыслей Дежкина. — Взяла бы скребок какой-нибудь.

— Вполне логично. Но добрая тетенька поступила иначе. Она схватила с плиты кипящий чайник и плеснула на ступени кипятком! Вот и получилось — одна половинка задницы у муженька заморозилась, а другая покрылась ожоговыми пузырями. Пришлось вызывать «скорую»! Бедняга выписался из больницы только через неделю.

От всеобщего хохота затряслись оконные стекла. И в этот момент в дверь постучали.

— Бутылки под стол! — скомандовал Чубаристов. — Живо!

К счастью, подобная критическая ситуация случалась прежде не один раз, поэтому операция по заметанию следов прошла без паники.

— Кто там? — невинным голоском осведомилась Лина, когда последняя бутылка нашла свое пристанище под столом.

— Свои, — послышалось из-за двери. — Да не бойтесь вы, открывайте. Я это, Игорь.

— Слава тебе Господи, — суеверно перекрестился Беркович.

Едва Порогин вошел в кабинет, ему сразу же сунули в руку стакан и заставили выпить штрафную.

— Веселитесь? — окинул друзей печальным взглядом Игорь. — Ну-ну… — и залпом опрокинул в себя содержимое стакана.

— Стряслось чего? — спросил Чубаристов. — Стасюк сильно мозги загрузил?

— Да нет… Наоборот… Уговаривал к вам в прокуратуру перейти…

— Ур-ра! — закричал Левинсон. — Так хряпнем же по этому поводу!

— Ну и денек… — недовольно вздохнул Чубаристов. — Все разлетаются кто куда. Скоро, Клавка, мы с тобой одни останемся.

«Если б ты знал, что и я скоро улечу, — грустно подумала Клавдия. — Не зря Стасюк Игоря обхаживает».

— Поздравляю тебя, Игорек!.. — весело улыбалась Дежкина, отведя Порогина в сторонку. — Только… Не забывай, ладно?

— К чему эти слова, Клавдия Васильевна? — скуксился Игорь. — Сами же знаете, что никуда я от вас не уйду…

— Это еще почему?

— Не скажу…

— Игорек, я не понимаю… — растерянно заморгала влажными глазами Клавдия. — Объясни, пожалуйста…

— Ничего я не буду объяснять… Не уйду, и все тут…

На Москву давно уже опустились серые сумерки, а из горящего оконного квадрата на третьем этаже здания городской прокуратуры приглушенно доносилось нестройное и тоскливое: «Наша служба и опасна, и трудна… пара-па-та-дам… и на первый взгляд как будто не видна… пара-па-та-дам… если кто-то кое-где у нас порой… честно жить не хочет…»

«Ничего, — думала Клавдия, подтягивая в общем хоре, — жизнь еще не закончилась. И дело мое людям нужно. И Лину я утешу. И Игорька образумлю. И с Чубаристовым разберемся. Хорошим людям должно хоть когда-нибудь повезти…»

ДЕНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ, ПОСЛЕДНИЙ

Четверг. 05.48–14.29

…Прокурор говорил плохо. В зале скучали. Судья внимательно следила за проснувшейся мухой, которая бестолково билась в дребезжащее стекло.

Подсудимый вскидывал голову, удивленно смотрел на обвинителя, жалко улыбался и снова опускал глаза…

Клавдия уже устала от этого сна. Каждый раз она обреченно ожидала страшной развязки, которая была ей известна наперед: старик убивает из обреза мальчишку и кончает с собой. Но каждый раз ее сердце начинало бешено колотиться и ухало куда-то в бездну, в невозвратность, в самую смерть, которую она не сумела предотвратить ни для мальчишки, ни для старика.

А ведь могла!

Сто раз потом понимала, что — могла!

Это было ее первое дело. Еще в районной прокуратуре. Простое и ясное. Вот он преступник, вот он пострадавший. Статья двести шестая, «хулиганка».

Нет-нет, она все сделала правильно. Протоколы, очные ставки, опознания, свидетельские показания. С каким тщанием писала она обвинительное заключение. А потом пошла на суд. Пошла на свой триумф. Она даже наперед знала, что мальчишке дадут два года с отсрочкой исполнения наказания. Она гордилась.

Но тут, возле зала заседаний, ее сердце первый раз сжалось. Она увидела, что старик пришел не один. Он пришел со своей женой. Той самой старухой, которая выбежала помогать ему, когда мальчишка стал драться. И ей сделалось страшно. Потому что старуху она и не учла.

А потом, в зале суда, она видела, как прямо и строго сидел старик, а жена пыталась что-то ему шепнуть, но он только плотнее сжимал губы.