Прядильщица Снов - Тория Кардело

Аля замерла, не в силах пошевелиться. Внутри неё разразилась буря противоречивых эмоций. С одной стороны — логичная часть её сознания кричала, что нужно немедленно позвать на помощь, вызвать скорую, заставить Полину избавиться от таблеток. Что происходящее — безумие, настоящее, жуткое безумие.

Она видела, как зрачки Полины расширяются ещё больше, почти вытесняя радужку. Как её движения становятся медленнее, тяжелее. Как веки начинают опускаться, словно ей вдруг стало невыносимо трудно держать глаза открытыми.

С другой стороны — если Ткань Снов реальна, если Агата не лгала… Тогда Полина просто выбрала другой путь к той же цели. Таблетки вместо прыжка с моста. Но суть та же — переход в лучший мир без боли и отвержения. Туда, где Полина, наконец, перестанет бояться каждого кусочка пищи и ненавидеть своё отражение. Где Аля не будет больше невидимкой, серой незаметной тенью.

Аля смотрела, как тонкие пальцы Полины безвольно разжимаются, роняя пустой пузырёк на пол. Стеклянный флакон покатился по линолеуму, едва слышно позвякивая — тоненькая, хрупкая мелодия напоминала последние ноты колыбельной.

«Но разве можно так? Разве можно просто… взять и уйти? Разве это не предательство — бросить семью, друзей, весь мир? И что, если Агата всё-таки обманывает? Что, если смерть — это просто смерть, и ничего больше?»

«Страшно», — подумала Аля, ощущая, как к горлу подкатывает тошнота. — «Мне так страшно».

Время словно замерло, растянулось, как резиновая лента. Сердце стучало где-то в висках — громко, неровно, отсчитывая секунды, которые оставались у Полины. Часы на стене смотрели чёрной дырой циферблата, механический маятник качался из стороны в сторону с безжалостной методичностью.

Аля вдруг вспомнила, как душным июльским вечером вместе с семьёй гуляла в Зимнеградском парке, недалеко от набережной Зимницы. Бабушка подарила ей воздушный шарик, но Аля случайно выпустила его, и он устремился ввысь, становясь всё меньше и меньше, пока наконец не превратился в крошечную точку на фоне закатного неба. Маленькая Алечка долго плакала, а бабушка говорила ей, что шарик полетел на небо, к другим шарикам, где ему будет лучше.

Полетел на небо… Будет лучше…

Слова, которыми взрослые так часто успокаивают детей, говоря о смерти. Эвфемизмы, метафоры — всё, чтобы не утаить ужасную правду: смерть — это конец, навсегда, без возврата.

Или нет?

Смотреть, как кто-то умирает на твоих глазах, зная, что можешь помочь, но не помогая — разве это не делало её соучастницей? Разве это не… убийство?

Дрожь прошла по телу Али от этой мысли. Она вспомнила, как ходила с родителями в православную церковь на краю города — тёмную, с тяжёлым запахом ладана и воска. Как священник в чёрной рясе рассказывал о грехе самоубийства. О том, что решивший свести счёты с жизнью обрекает свою душу на вечные муки.

А если Агата ошибается? Если Ткань Снов — лишь красивая фантазия, иллюзия, дабы подсластить горькую пилюлю самоубийства?

Полина сидела, прислонившись к стене, и её лицо постепенно расслаблялось. Напряжение медленно уходило, оставляло после себя потерянное, почти детское выражение. Никогда раньше Аля не видела Полину Лунёву такой… умиротворённой.

— Полина, — пробормотала она, наконец обретя голос. В тишине класса её слова прозвучали неестественно громко. — Полина, подожди. Может, есть другой способ? Может, не нужно умирать, чтобы…

Но она не успела закончить. Полина вдруг резко побледнела — ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уж дальше. Фарфоровое лицо приобрело зеленоватый оттенок, губы задрожали, а глаза расширились от внезапной боли или осознания.

— Мне… дурно, — выдавила она и, не дожидаясь ответа, неловко поднялась на ноги. Пошатнулась, чуть не упала, но чудом сохранила равновесие и, придерживаясь за парты, выскочила из класса.

Аля бросилась за ней, сердце колотилось где-то в горле. Она догадывалась, куда Полина направляется — в женский туалет в конце коридора, где обычно курила с подругами.

Где-то на половине пути она потеряла одну туфлю, но даже не заметила, продолжая идти, прихрамывая, оставляя на полу влажные следы от колготок.

Полина едва успела добежать до кабинки. Аля слышала, как хлопнула дверь, как щёлкнул замок, а затем — жуткие, мучительные звуки рвоты. Не «привычной» рвоты булимика, которую Полина, должно быть, провоцировала не один десяток раз, а иной — насильственной, неконтролируемой, болезненной.

Звуки эхом отражались от кафельных стен туалета, усиливаясь, превращаясь в жуткую смесь боли и отчаяния. В тусклом свете единственной лампы, моргавшей под потолком, всё казалось ещё более нереальным, кошмарным. Где-то капала вода из неплотно закрытого крана — мерно, методично, как метроном.

Тук. Тук. Тук.

Отсчёт стремительно утекающего времени.

Аля замерла у двери кабинки, не зная, что делать. Внутри неё боролись противоречивые чувства — страх, жалость, ответственность, растерянность. Она ещё не до конца осознавала, что происходит, что прямо сейчас, буквально в метре от неё, человек борется за свою жизнь.

Или со своей жизнью?

— Полина, — позвала она неуверенно, по-детски. — Полина, ты… ты в порядке?

Глупый вопрос. Конечно, она не в порядке. Она отравилась. Намеренно. Приняла дозу таблеток, способную убить взрослого мужчину, не то что истощённую девушку.

В ответ из-за двери раздался стон, затем последовал новый приступ рвоты — мучительный, долгий, с хрипами и судорожными вздохами. Звук, полный такой невыносимой физической муки, что Аля невольно зажала уши руками.

Но даже через ладони она слышала эти звуки — кашель, хрипы, прерывистое дыхание. Их нельзя было спутать ни с чем другим.

— Полина, послушай, — Аля вся дрожала, сердце колотилось так сильно, что, казалось, сейчас проломит рёбра, — я сейчас позову кого-нибудь, хорошо? Марию Сергеевну или медсестру. Мы вызовем скорую, и всё будет хорошо, ты…

Она говорила быстро, захлёбывалась, не находила нужных, правильных слов. В голове крутились обрывки фраз из фильмов про больницы, из телепередач о спасении людей. Но ни одна из них не подходила к этой ситуации — к реальному человеку, который умирал по собственному желанию.

— Н-н-нет, — голос Полины едва различался, был сдавленным и хриплым, как наждачная бумага. — Не надо… Никого не… зови…

Новый приступ рвоты заглушил её слова. Аля слышала, как тело одноклассницы сотрясается от спазмов, как она судорожно глотает воздух между приступами, словно утопающий.

— Полина, ты умираешь, — выдавила Аля, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. — Может быть, уже поздно, нужно…

Дверь кабинки внезапно приоткрылась — ровно настолько, чтобы Аля могла увидеть происходящее внутри.

Полина сидела на корточках перед унитазом, держась одной рукой за стенку, чтобы не упасть. Её изящная блузка из дорогой ткани испачкалась, тушь растеклась по щекам чёрными ручейками, а волосы свисали спутанными