Приключения Кавалера и Клея - Майкл Чабон

Наконец Роза потеряла терпение и сбросила с головы подушку.

— Черт, чем ты там таким занимаешься? — воскликнула она.

Джо подскочил от неожиданности и сшиб сигарету с пепельницы на туалетном столике. Быстро ее подобрав и стряхнув пепел с ковра, он подошел к кровати и сел.

— Давно наблюдаешь?

— Час, — соврала Роза.

Джо кивнул. Неужели он действительно целый час вот так там простоял, делая дурные глаза и дивясь невесть чему.

— Такое впечатление, как будто ты пытался сам себя загипнотизировать или что-то в таком роде.

— Пожалуй, пытался. Кажется, я немного нервничаю, — сказал Джо. За многие вечера, проведенные в компании заядлых и образованных говорунов, его английский существенно улучшился. — Ведь мне предстоит выступать перед твоей семьей. Перед твоим отцом. — Отец Розы многие годы не появлялся на семейных торжествах Саксов, а сегодня собрался туда только ради того, чтобы увидеть выступление Джо. Дылду Муму пригласили также и на религиозную часть торжеств, тем утром в Б'най Ешуруне, но боже упаси, сказал он, прикинув, что не был в синагоге аж с 1899 года. — Сейчас он думает, что я лучший фокусник в Нью-Йорке, — продолжил Джо. — Потому что никогда меня не видел. А после сегодняшнего вечера он станет думать, что я просто мазила.

— Ему страшно понравится, — сказала Роза, тронутая тем фактом, что мнение ее отца так много значило для Джо. Она сочла это очередным доказательством того, что Джо всецело ей принадлежит. — Не волнуйся.

— Угу, — отозвался Джо. — Ты уже думаешь, что я просто мазила.

— Ну нет, только не я, — сказала Роза, пробегая ладонью по его бедру и ухватывая Джо за пенис, который тут же стал проявлять новый к ней интерес. — Я знаю, что ты маг и волшебник.

Роза уже дважды видела его выступление. Правда заключалась в том, что Джо был талантливым, но легкомысленным исполнителем, склонным переоценивать свои силы. Свою карьеру он, как и обещал, возобновил на званом обеде Гофмана в отеле «Треви». Старт вышел довольно паршивый. Забыв о презрении, которым его учитель Бернард Корнблюм обливал подобные «механизмы», а также поддавшись фатальной слабости к рисковым и эффектным жестам, что всю жизнь его изводила, Джо безнадежно запутался в «императорском драконе», сложном, детально спланированном фокусе, реквизит для которого он купил в «Магической лавке» Луиса Таннена. В этом избитом клочке пародийно-китайского вздора времен расцвета Чин Лин Фу шелкового «дракона» в латунной клетке заставляют выдыхать огонь, а затем откладывать уйму цветных яиц. Каждое из этих яиц затем дают осмотреть свидетелю на предмет любых признаков швов или отверстий, после чего раскалывают серебряной волшебной палочкой, извлекая оттуда какую-нибудь личную вещь одного из членов аудитории, который до того момента понятия не имел о пропаже своих часов или зажигалки. Обшаривание чужих карманов никогда не было сильной стороной Джо. К тому же он был отчаянно лишен практики. А потому в вестибюле отеля «Треви». еще до выступления, вышел неприятный инцидент с некой Идой, тетушкой новоиспеченного бар-мицвы, а точнее — с ее бисерной сумочкой. Инцидент был поспешно замят Германом Гофманом. Уже во время представления Джо, возясь с «драконом», опалил себе правую бровь. После этого он быстро перешел к картам и монетам. Здесь тренировки самого последнего времени и врожденная ловкость рук славно ему послужили. Джо заставлял монеты в полдоллара и карточных дам вести себя самым что ни на есть причудливым образом, наделял их разумом и эмоциями, преображал в различные погодные явления, поднимая настоящие бури тузов и призывая с небес молнию из пятицентовиков. После того как Джо завершил свое выступление, юный Морис Гофман привел к нему друга, у которого через две недели ожидался собственный бар-мицва. Мальчик был решительно настроен уговорить своих родителей пригласить туда Джо. Последовали новые приглашения, и внезапно Джо обнаружил, что становится модным артистом среди богатых еврейских подростков мужского пола из Верхнего Вест-Сайда. Многие из этих мальчиков, понятное дело, были преданными читателями комиксов «Эмпайр». Их, похоже, ничуть не заботило, если Джо вдруг ронял туза или неверно читал их мысли. Они его обожали, и он это обожание принимал. По сути, Джо теперь активно искал компании тринадцатилетних мальчиков — причем не столько теша свое самолюбие, думала Роза, сколько отчаянно тоскуя по младшему брату. А кроме того, эта компания — уважительная, насмешливая, желавшая погружения в благоговейный трепет, упорная в своем желании добраться до подноготной каждого фокуса — определенно сулила благо для Томаса по его прибытии. Младшему братишке Джо безусловно не помешали бы друзья со столь пытливым разумом, как кроткие, так и бескомпромиссные, как невзрачные, так и симпатичные, однако в целом превосходно одетые, без всяких теней на лицах, не считая тех, что бывают от прыщей или от зарождающейся бородки. Эти мальчики выросли свободными от страха вторжения и оккупации, жестоких и деспотичных законов. И, поощряемый Розой, Джо начал, сперва пробно, ощупью, а затем с великим рвением предвосхищать превращение своего брата в американского мальчика.

Порой, когда он заблаговременно договаривался с родителями, всплывало имя Гудини, и тогда у Джо непременно спрашивали, не смог бы он (разумеется, с соответствующей прибавкой гонорара) исполнить эскейп. Однако здесь он проводил черту.

— Я уже исполнил один эскейп, — говорил Джо, глядя на свои запястья и словно бы ища там красные круги от наручников. — Из Праги. Пожалуй, этого вполне достаточно.

Тут родители, обмениваясь понимающими взглядами с Розой, неизменно соглашались и выписывали Джо чек на сто долларов. А Джо, судя по всему, никогда не приходило в голову, что причиной его внезапной популярности в сети вестсайдских бар-мицв стал вовсе не его несколько беспорядочный талант фокусника и даже не стойкий энтузиазм его юных фанатов, а скорее симпатия, которую их родители питали к бездомному еврейскому юноше, невесть как сумевшему выбраться из тени разворачивающегося над Европой черного флага, а теперь, как было широко известно, жертвовавшему все свои гонорары фокусника на нужды Трансатлантического спасательного агентства.

— Я нисколько не совершенствуюсь, — сказал Джо, рассеянно наблюдая за набуханием своего плененного пениса. — На самом деле это сущий позор. У Таннена все надо мной смеются.

— Ты теперь намного лучше, чем раньше, — возразила Роза, а затем с легким намеком на своекорыстие добавила: — Да и вообще все намного лучше, правда?

— Намного лучше, — согласится Джо, слегка шевелясь в ее хватке. — Да. Намного.

Когда Роза только-только с ним познакомилась, Джо был такой бесприютной, одинокой фигурой, сломанной и избитой в уличных драках — и лишь с маленьким пожарным крантиком в облике Сэмми Клея, его единственного помощника и коллеги. Теперь у него были друзья в той магической лавке, а также в художественном мире Нью-Йорка. Джо изменился — и это Роза его изменила. На страницах «Радиокомикса» — Роза теперь преданно прочитывала каждый новый выпуск — Джо и Эскапист продолжили биться с силами Железной Цепи, причем сражения становились все гротескнее и причудливее. Однако прискорбная тщета этой борьбы, которую так рано ощутил Джо и которая сразу же стала очевидна Розе, похоже, начинала преобладать над изобретательностью его пера. Месяц за месяцем Эскапист перемалывал армии зла в мелкую пыль, и все же весной 1941 года империя Адольфа Гитлера была еще обширнее, чем в свое время у Бонапарта. На страницах «Триумфа» Четыре Свободы[9] достигли оргазмически невозможной цели убийства Гитлера, но в следующем выпуске вместе с разочарованными читателями выяснили, что их жертвой стал всего лишь механический двойник. Хотя Джо продолжал сражаться, Роза видела, что сердцем он уже вне этой свалки. Искусство Джо теперь расцветало на страницах «Фифы», в царствах, весьма далеких от Праги или Зотении.

Лунная Бабочка была порождением ночи, Иного Мира, загадочных сфер, где зло действовало посредством проклятий и заклинаний вместо пуль, снарядов или торпед. Бабочка билась в стране чудес с призраками и демонами, а также защищала всех нас, ничего не подозревающих сновидцев, от атак из мрачных царств сна. На данный момент она уже дважды ввязывалась в сражение со слюнявыми Старшими Существами, что снаряжали несчетные межизмеренческие армады демонов. Тогда как достаточно легко было разглядеть в этих сюжетах аллегории паранойи, вторжения и мировой войны, а работу Джо в целом оценить как продолжение смертельного конфликта «Радио» и «Триумфа», художественные средства, вложенные Джо в «Лунную Бабочку», сильно отличались от методов его работы в других книжках. Отец Розы, обладавший чутьем к американским природным источникам сюрреалистской идеи, познакомил Джо с работами Уинсора Маккея. Городские сновидные ландшафты, головокружительные перспективы, игривый тон вкупе с причудливыми метаморфозами и наложениями, увиденные Джо в «Маленьком Немо в Стране Дремы», стремительно проложили себе дорогу на страницы «Лунной Бабочки». Совершенно внезапно стандартные три яруса квадратных панелей стали тюрьмой, из которой он должен был сбежать. Эти панели сковывали его усилия передать те перемещенные и сновидные пространства, в которых сражалась Лунная Бабочка. Джо кромсал панели, растягивал их и искажал, резал на клинья и полоски. Он экспериментировал с тангирной сеткой, перекрестной штриховкой, ксилографическими эффектами и даже грубым коллажом.[10] Сквозь этот бравурный сумеречный пейзаж пролетала насмешливая и могучая молодая женщина с необъятными грудями, сказочными крыльями и пушистыми усиками. Весь комикс оказывался помещен на игольно-острую точку опоры между чудесным и вульгарным, которая представлялась Розе равновесной точкой самого сюрреализма. Она видела, как в каждом новом выпуске, состязаясь с общими местами и клише историй Сэмми, в целом литературней обычного, Джо торит себе дорогу к некому прорыву в своем искусстве. И Роза твердо намеревалась быть рядом, когда этот прорыв наконец произойдет. Ее не покидало чувство, что в сам момент прорыва она станет единственной, кто его оценит или вообще заметит. На взгляд Розы, Джо обладал аурой одинокого мастера, гения-дилетанта вроде «Фактёр Шеваль» или другого Джо, странного и робкого мистера Корнелла, пробивающегося к возвышенному на судне, сработанном из обыденного, отвергнутого, презираемого. Необходимость оказаться там в момент высадки, всю дорогу всячески его поддерживая, а затем продолжить вместе с ним блестящее путешествие стала теперь ключевым элементом ее любовной миссии (наряду с помощью в переправке его брата, а также с неразрушимыми узами, которыми Роза должна была привязать Джо к Америке и к самой себе). Что же касалось ее собственной художественной практики, то последняя всегда была не столько вопросом миссии, сколько делом долгой и унылой привычки, способом хвататься за свои проплывающие мимо идеи и чувства и как-нибудь эдак пригвождать их к холсту, прежде чем они сумеют ускользнуть от ее пристального взора. В конечном итоге миру (или той небольшой части мира, которая читала и обдумывала комиксы) должно было потребоваться куда меньше времени, чтобы оценить гений Джо, чем кому угодно — и в первую очередь самой Розе, — чтобы признать ее талант.