Тридцатилетняя война - Фридрих Шиллер

Нердлингенское поражение стоило канцлеру Оксеншерне второй бессонной ночи в Германии. Неисчислимы были причинённые поражением потери. Шведы сразу утратили своё боевое превосходство, а вместе с ним доверие всех своих союзников, которое в сущности зиждилось на их прежних успехах. Намечался опасный разрыв, грозивший гибелью всего протестантского союза. Страх и ужас охватил протестантов, а католическая партия, дерзко торжествуя, восстала из своего глубокого унижения. Швабия и смежные с ней земли первыми испытали на себе следствия нердлингенского поражения; в особенности Вюртемберг немало натерпелся от наводнивших его победоносных войск. Все члены Гейльбронского союза трепетали при мысли о мести императора; все, кто только мог бежать, укрылись в Страсбурге, и беззащитные имперские города с содроганием ждали решения своей участи. Некоторая мягкость по отношению к побеждённым чинам вернула бы более слабых из них под власть императора. Но суровость, которую проявили даже в отношении тех, кто подчинился добровольно, довела остальных до отчаяния и одушевила их на упорнейшее сопротивление.

В этом бедственном положении все искали совета и помощи у Оксеншерны. Оксеншерна искал того же у германских чинов. Не было армий; не было денег для создания новых вооружённых сил и для уплаты жалованья, которого всё настойчивее требовали старые войска. Оксеншерна обращается к курфюрсту Саксонскому, но тот порывает со шведами и вступает в Пирне в переговоры с императором. Он требует помощи от нижнесаксонских чинов, но те, давно уже истощённые денежными требованиями и притязаниями шведов, заботятся теперь лишь о себе, а герцог Люнебургский Георг, вместо того чтобы поспешить на помощь в Верхнюю Германию, осаждает Минден, с целью сохранить его за собой. Покинутый своими германскими союзниками, канцлер старается заручиться помощью иностранных держав. Он просит денег и войск у Англии, Голландии, Венеции и под гнётом крайней необходимости решается на тягостный шаг, которого так долго избегал, — бросается в объятия Франции.

Настал, наконец, день, которого долгое время с жадным нетерпением ждал Ришелье. Лишь полная невозможность спастись каким-либо иным способом могла заставить протестантских государей Германии поддержать притязания Франции на Эльзас. Это безвыходное положение наступило; Франция стала необходимой и заставила дорого заплатить себе за деятельное участие, которое она отныне принимает в германской войне. Во всём блеске славы и почёта вступает она теперь на политическое поприще. Оксеншерна, которому дёшево стоило жертвовать правами и землями Германии, уже уступил Ришелье имперскую крепость Филиппсбург и другие потребованные Францией укреплённые города; теперь и верхнегерманские протестанты отправили от своего имени особое посольство, предлагая отдать под покровительство Франции Эльзас, крепость Брейзах (которую ещё предстояло взять) и все укреплённые города на Верхнем Рейне, являвшиеся ключом к Германии. Что означает французское покровительство, показывала судьба епископств Мецского, Тульского и Верденского, которые Франция уже веками охраняла даже от их законных владетелей. Трирская область уже была занята французскими гарнизонами; Лотарингия могла считаться завоёванной, так как, не имея никакой возможности своими силами противоборствовать грозному соседу, в любую минуту могла быть наводнена французскими войсками. Теперь Франция питала весьма основательные надежды присоединить к своим обширным владениям также и Эльзас, а затем, ввиду предстоящего раздела Испанских Нидерландов между французами и голландцами, сделать Рейн своей естественной границей со стороны Германии. Так позорно германские чины продали права Германии этой вероломной, жадной державе, которая под маской бескорыстной дружбы стремилась лишь к расширению своих владений и, бесстыдно присваивая себе почётное звание защитницы, думала только о том, как бы пошире раскинуть свои сети и в общей смуте урвать как можно больше.

За эти значительные уступки Франция обязалась военными действиями против испанцев отвлечь от шведов неприятельские войска и в случае открытого разрыва с самим императором — держать по сю сторону Рейна армию в двенадцать тысяч человек, которая в союзе со шведами и немцами будет действовать против Австрии. Желательный предлог для войны с испанцами был подан ими самими. Они вторглись из Нидерландов в город Трир, изрубили стоявший там французский гарнизон, завладели, вопреки всем постановлениям международного права, особой курфюрста, состоявшего под покровительством Франции, и отправили его как пленника во Фландрию. Когда кардинал-инфант в качестве наместника Испанских Нидерландов не дал королю Французскому требуемого им удовлетворения и отказался освободить пленного курфюрста, Ришелье по старинному обычаю в Брюсселе формально через герольда объявил ему войну, которая действительно была начата одновременно тремя французскими армиями — в Милане, Вальтелине и Фландрии. Войне с императором, сулившей меньше выгод и больше трудностей, французский министр, очевидно, не придавал такого значения. Тем не менее в Германию была отправлена через Рейн, под начальством кардинала де Лавалет, четвёртая армия, которая, соединившись с войсками герцога Бернгарда, без предварительного объявления войны, двинулась на императора.

Гораздо более чувствительным ударом, чем даже поражение под Нердлингеном, было для шведов примирение курфюрста Саксонского с императором, которое после многократных попыток с обеих сторон воспрепятствовать или содействовать ему, совершилось, наконец, в 1634 году в Пирне, а в мае следующего года было закреплено формальным миром в Праге. Курфюрст Саксонский никогда не мог примириться с властными повадками шведов в Германии, и его неприязнь к этой чужеземной державе, предписывавшей законы в Германской империи, возрастала с каждым новым требованием, предъявляемым Оксеншерной к имперским чинам Германии. Это нерасположение к шведам всячески поддерживалось испанским двором, стремившимся примирить Саксонию с императором. Утомлённый превратностями столь долгой и опустошительной ройны, печальной ареной которой были главным образом саксонские земли, удручённый теми жестокими бедствиями, на которые враги и друзья, без различия, обрекали его подданных, и соблазнённый заманчивыми предложениями Австрийского дома, курфюрст покинул, наконец, общее дело и, мало помышляя об участи других имперских чинов и о германской свободе, заботился лишь о том, как бы соблюсти свою выгоду, хотя бы даже в ущерб общим интересам.

И правда, бедствия Германии были столь ужасающи, что миллионы людей молили лишь о мире, и самый невыгодный мир казался благодеянием небес. Пустыни расстилались там, где прежде работали тысячи бодрых и трудолюбивых людей, где природа расточала самые благостные свои дары, где царили изобилие и достаток. В полном запустении лежали заросшие сорняками поля, покинутые рачительным пахарем, и там, где прежде зеленели молодые побеги или приветно колосились хлеба, там прохождение одного полка уничтожало труды целого года, последнюю надежду измученных жителей. Сожжённые замки, запущенные поля, испепелённые деревни тянулись на протяжении многих миль, являя картину небывалого разрушения, а их обнищавшие обитатели сами умножали число этих разбойничьих отрядов, ужасающим неистовством вымещая на уцелевших гражданах всё то, что пришлось выстрадать им самим. От мучений можно было спастись, только самому став мучителем. Города стонали под гнётом разнузданных грабительских гарнизонов, которые поглощали достояние граждан и чудовищными насилиями давали чувствовать, что такое беззаконие войны, разнузданность их сословия и требования необходимости. Если уже быстрое прохождение армии обращало целые области в пустыни, если другие края нищали от зимнего постоя или истощались контрибуциями, то все это были лишь преходящие бедствия, и прилежная работа одного года могла изгладить следы нескольких мучительных месяцев. Но не знали этого роздыха те города и селенья, в которых или по соседству с которыми был расположен гарнизон. Даже переход военного счастья к другой стороне не мог улучшить их горькую участь, ибо по следам побеждённого в те же места являлся победитель, и друг и недруг были равно безжалостны. Запущенные поля, растоптанные жатвы, всё увеличивающиеся армии, которые вихрем проносились по истёрзанным землям, — всё это неизбежно влекло за собой голод и дороговизну, а в последние годы все эти ужасы ещё довершились неурожаем. Скопление людей в лагерях и на зимних квартирах, обездоленность одних, излишества других вызвали моровую язву, опустошавшую все страны более, чем меч и пламя. Все основы порядка были расшатаны в продолжение этой долгой разрухи; исчезло уважение к человеческим правам, страх пред законами, чистота нравов; сгинула верность и честность, и лишь одна сила правила железным своим скипетром. Пышно распустились под сенью анархии и безнаказанности все пороки, и люди одичали вместе с пажитями. Никакое, даже самое почётное положение не спасало от дерзкого своеволия, никакое имущество не было неприкосновенно для нужды и алчности. Солдат (в одном этом слове выражены все бедствия того времени), солдат царил повсюду, и нередко даже его начальникам приходилось испытывать на себе могущество этого грубейшего из деспотов. В стране, куда он являлся, предводитель армии был более важной особой, чем её законный государь, которому нередко приходилось прятаться от него в своих замках. Вся Германия кишела такими маленькими тиранами, и земли её одинаково жестоко страдали как от своих врагов, так и от своих защитников. Боль от этих ран становилась ещё мучительнее при мысли, что Германия претерпевает такие муки по вине иностранных держав, приносивших её в жертву своей алчности и ради своих корыстных целей намеренно затягивавших гибельную войну. Ради обогащения Швеции и захвата ею немецких земель должна была Германия истекать кровью под бичом войны; ради сохранения могущества Ришелье во Франции должен был неугасимо пылать в Германии факел раздора.