Тридцатилетняя война - Фридрих Шиллер

В ту пору ему вручают императорские указы, содержащие приговор и обнародованные во всех лагерях. Теперь он уясняет себе подлинные размеры угрожающей ему опасности, всю невозможность отступления, всю безысходность своего одиночества, всю необходимость сдаться врагу на милость или немилость. Все муки своей раненой души он изливает пред Лесли, и безмерное волнение исторгает у него последнюю тайну. Он поверяет этому подчинённому своё решение сдать пфальцграфу Биркенфельдскому Эгер и Эльбоген — ключи к королевству, — и в то же время говорит ему о предстоящем прибытии в Эгер герцога Бернгарда, о котором ему возвестил гонец, прискакавший минувшей ночью. Узнав эту тайну, Лесли немедленно посвящает в неё остальных участников заговора, и они изменяют первоначальное своё решение. Нависшая опасность уже не позволяет думать о пощаде. Эгер может каждую минуту перейти в руки неприятеля, и внезапный переворот возвратит их пленнику свободу. Чтобы избежать этой беды, они решают в следующую ночь убить Валленштейна вместе с его приверженцами.

Чтобы всё обошлось как можно тише, решено было покончить дело во время банкета, устроенного полковником Бутлером в Эгерском замке. Все прочие явились — лишь Валленштейн, слишком взволнованный, чтобы принять участие в весёлой пирушке, отказался, принеся свои извинения. Пришлось таким образом по отношению к нему изменить намеченный план; с остальными решено было поступить как условлено. Ничего не подозревая, явились все три полковника — Илло, Терцки, Вильгельм Кински — и с ними ротмистр Нейман, весьма способный офицер, которому Терцки обыкновенно поручал всякое сложное дело, требовавшее сообразительности. До их прибытия в замок заговорщики ввели туда самых надёжных солдат из гарнизона, открыв им свои замыслы. Солдаты заняли все выходы, а в чулане возле столовой были спрятаны шестеро бутлеровских драгун, которые по условному знаку должны были выскочить и перебить изменников. Не помышляя об опасности, уже нависшей над их головами, гости беспечно предались пиршественным утехам и, наполнив чаши, провозглашали здравицы во славу Валленштейна — уже не императорского слуги, а самодержавного государя. Вино развязало им языки, и Илло чрезвычайно самоуверенно заявил, что через три дня здесь будет армия, равной которой Валленштейн никогда ещё не возглавлял. «Да, — прервал Нейман, — и тогда он надеется омыть руки в австрийской крови». Среди этих разговоров приносят десерт, и тут Лесли даёт условленный знак занять подъёмный мост и забирает ключи от всех ворот замка. Столовая вдруг наполняется вооружёнными людьми; с нежданным кличем: «Да здравствует Фердинанд!» — становятся они за креслами тех гостей, которые заранее были им указаны. Ошеломлённые, предчувствуя гибель, вскакивают четверо сообщников со своих мест. Кински и Терцки заколоты, прежде чем они успели схватиться за оружие; Нейману удаётся во время суматохи убежать во двор, но там часовые узнают его и тотчас убивают. Один Илло сохранил достаточное присутствие духа, чтобы обороняться. Прислонившись к окну, он осыпал Гордона горькими упрёками в предательстве и вызывал его на честный рыцарский бой. Отчаянно защищаясь, он убил двоих врагов и пал, подавленный численным превосходством, поражённый десятью ударами. Тотчас после этого Лесли поспешил в город, чтобы предупредить возможные волнения; увидя, как он бежит запыхавшись, часовые у ворот замка выстрелили в него, думая, что это кто-либо из изменников, но промахнулись. Эти выстрелы всполошили стражу во всём городе, и лишь благодаря скорому появлению Лесли караульные успокоились. Он обстоятельно рассказал им о заговоре герцога и о принятых против него мерах, о судьбе четырёх мятежников и об участи, ожидающей самого главаря. Встретив со стороны солдат полную готовность оказать ему поддержку, он снова взял с них клятву оставаться верными императору, жить и умереть за правое дело. Вслед затем из замка в город было отправлено сто бутлеровских драгун с поручением объезжать улицы, чтобы держать в страхе приверженцев герцога и предотвратить всякую смуту. Одновременно все ворота города Эгера были заняты солдатами, а доступ к замку герцога, выходившему на рыночную площадь, преграждён многочисленным надёжным отрядом, так что герцог уже не мог ни ускользнуть, ни получить помощь извне.

Но прежде чем приступить к делу, заговорщики долго ещё совещались в замке, убить ли герцога, или удовлетвориться его арестом. Обагрённые кровью, попирая, можно сказать, трупы перебитых наперсников Валленштейна, эти жестокие сердца содрогнулись пред чудовищным злодеянием — насильственно прервать столь славную жизнь. Они видели его вождём в сражениях, в дни его счастья, окружённого победоносной армией, в полном блеске его властного величия, — и снова их обуял привычный страх. Но мысль о неминуемой опасности подавляет эту мимолётную слабость. На память приходят те угрозы, которые за столом выкрикивали Илло и Нейман; мысленно они видят, как саксонцы и шведы приближаются к Эгеру с мощной армией, и нет для них спасения, если сейчас не погибнет изменник. Итак, первоначальное решение остаётся в силе, и намеченный убийца, ирландец, капитан Деверу, получает кровавый приказ.

Меж тем как в Эгерском замке три заговорщика решали участь Валленштейна, сам он вёл долгую беседу с астрологом Сени, стараясь прочитать её в звёздах. «Опасность не миновала», — пророчески изрёк звездочёт. «Опасности нет, — ответил герцог, словно желая подчинить само небо своей воле, — но что ты в ближайшем будущем очутишься в темнице, — продолжал он столь же пророчески, — это, друг мой Сени, начертано в звёздах». Затем Валленштейн расстался с астрологом и уже лежал в постели, когда пред дворцом появился капитан Деверу с шестью алебардщиками. Часовые, не раз видевшие, как он входил к герцогу и выходил от него в неурочное время, беспрепятственно пропустили их всех. Повстречавшийся им на лестнице паж хотел было поднять тревогу, — его прикончили на месте. В комнате перед спальней убийцы натыкаются на камердинера, только что ушедшего от своего господина и запершего дверь на ключ. Приложив палец к губам, испуганный раб подаёт им знак не шуметь, так как герцог только что заснул. «Теперь, любезный, — восклицает Деверу, — как раз пора шуметь!» С этими словами он бросается к запертой двери, изнутри заложенной засовом, и ногой высаживает её.

Пробуждённый ружейным выстрелом от первого сна, Валленштейн бросается к окну, чтобы позвать стражу. В эту минуту из окон смежного флигеля доносятся до него рыдания и вопли графинь Терцки и Кински, только что узнавших, что их мужья убиты. Прежде чем он уяснил себе значение этого страшного события, Деверу со своими подручными уже вломился в комнату. В одной рубашке, как вскочил с постели, Валленштейн стоял у окна, прислонясь к столу. «Так это ты, негодяй, задумал предать врагу войско императора и сорвать корону с главы его величества? — кричит Деверу. — Умри же!» Он помедлил минуту-другую, как бы дожидаясь ответа. Но изумление и надменность замыкают уста герцога. Широко раскинув руки, принимает он смертельный удар в грудь и безмолвно падает, обливаясь кровью.

На следующий день является от герцога Лауэнбургского гонец с известием о предстоящем прибытии этого государя. Его задерживают и отправляют к герцогу другого слугу в ливрее челяди Валленштейна, чтобы заманить принца в Эгер. Хитрость оказывается удачной, и Франц-Альберт сам отдаётся в руки неприятеля. Герцог Бернгард Веймарский, уже находившийся на пути в Эгер, едва избежал той же участи. К счастью, он вовремя получил известие о гибели Валленштейна и быстрым отступлением избежал опасности! Фердинанд пролил слезу над участью своего полководца и приказал отслужить в Вене три тысячи панихид по убитому. При этом он не преминул, однако, наградить убийц золотыми цепями, камергерскими ключами, почестями и рыцарскими поместьями.

Так окончил Валленштейн, пятидесяти лет от роду, свою полную славы, необыкновенную жизнь. Вознесённый честолюбием и честолюбием повергнутый в прах, при всех своих недостатках изумительный, достойный восхищения человек, он был бы недосягаемо велик, если бы соблюдал меру. Добродетели властелина и героя, ум, справедливость, твёрдость и мужество с исполинской силой выражены в его натуре; но он был лишён простых человеческих добродетелей, украшающих героя и привлекающих к повелителю сердца. Страх был его волшебным жезлом; не зная меры ни в наказаниях, ни в наградах, он умел держать усердие своих подчинённых в непрестанном напряжении, и таким повиновением, какое оказывали ему, не может похвалиться ни один полководец средних веков и нового времени. Покорность своим велениям он ценил выше храбрости, ибо храбрость — орудие солдата, тогда как покорность — орудие полководца. Он испытывал послушание своих войск нелепыми приказами и за готовность повиноваться даже в ничтожных мелочах награждал с неимоверной щедростью, потому что самую покорность ценил выше того, в чём она проявлялась. Однажды он под страхом смертной казни запретил всей армии носить какие-либо другие перевязи, кроме красных. Некий ротмистр, едва услышав об этом приказе, сбросил с себя затканную золотом перевязь и растоптал её ногами. Узнав об этом, Валленштейн немедленно произвёл его в полковники. Властным взором он всегда схватывал совокупность вещей, и при всей кажущейся произвольности его распоряжений он никогда не терял из виду принципа целесообразности. Грабежи солдат в дружественных землях вызывали суровые приказы против мародёрства, и каждому, кто был уличён в краже, грозила виселица. И вот однажды Валленштейн, встретив в поле солдата, без всякого расследования приказал схватить его как нарушителя закона и обычным громовым, не допускающим противоречия возгласом: «Повесить бестию!» — приговорил его к смерти. Солдат клялся и доказывал свою невиновность, но не подлежащий отмене приговор вынесен. «Пусть даже тебя повесят безвинно, — изрёк бесчеловечный полководец, — тем больше будут страшиться виновные». Уже готовятся исполнить приговор, но солдат, видя, что спасения нет, в безмерном своём отчаянии решается перед смертью отомстить за себя. Яростно кидается он на своего судью, но прежде чем он успевает привести свой замысел в исполнение, его схватывают и отбирают у него оружие. «Теперь отпустите его, — говорит герцог, — теперь-то уж будут бояться». Щедрость герцога питалась огромными доходами, составлявшими около трёх миллионов в год, не считая несметных сумм, взимавшихся под названием контрибуций. Силою свободного духа и проницательной мысли он возвысился над религиозными предрассудками тех времён, и иезуиты не могли простить ему того, что он насквозь понимал их систему и видел в папе лишь римского епископа.