Роман на Рождество - Элоиза Джеймс

– О, да вы такая же красная, как я! – заметила наблюдательная Исидора.

– Поппи, ты станешь настоящей роковой женщиной, – ухмыльнулась Джемма и, взяв младшую подругу за руку, скомандовала: – Луиза, Исидора, наверх!

Сидя за карточным столом, Флетч размышлял о том, что странноватого вида дворецкий должен знать, в какой комнат остановилась Поппи. Из задумчивости его вывело многозначительное покашливание сидевшего напротив Бомона. Флетч взглянул на хозяина дома – тот положил карты на стол и смотрел на партнера смеющимися глазами.

– Что такое? – удивился Флетч.

– Оглянитесь, – посоветовал Бомон, вставая со стула. – Думаю, это зрелище предназначено для вас, а не для меня.

Флетч тоже встал и повернулся к дверям.

В них входила Поппи. Но как она преобразилась!

За ужином она со своей обычной высокой прической без пудры была, как всегда, прелестна. Теперь же в гостиную вошла настоящая красавица куртизанка, достойная внимания принца крови. Собранные наверху локоны, перехваченные нитью сверкающих драгоценных камней, венчали ее голову, как корона, при этом несколько локонов падали на плечи. Густо подведенные черным голубые глаза казались гораздо больше и выразительнее, алые губы насмешливо улыбались.

Вырез темно-красного, почти черного платья Поппи был очень глубок, и саму белоснежную грудь скрывал от нескромных взоров лишь небольшой кусочек тончайшего кружева. Эффектное ожерелье с подвеской, лежавшей в ложбинке между грудей, довершало картину.

Гости и слуги, находившиеся в гостиной, остолбенели.

Флетч двинулся вперед, сдерживая себя, чтобы не броситься перед женой на колени.

Поппи остановилась, поощряюще приподняв уголки алых губ.

– Добрый вечер, мадам, – проговорил Флетч, склоняясь в низком поклоне.

– Bon soir,[21] – ответила она, и ее голос не напоминал нежные переливы колокольчика, как раньше, нет, это был хриплый, требовательный голос искушенной в любви француженки.

Переговариваясь и смеясь, в гостиную вслед за Поппи вошли Джемма с подругами, но Флетч не сводил глаз с жены. В ее глазах не было даже тени сомнения, потому что она точно знала, чего хочет. А хотела она его, Флетча.

– Я здесь всего на один вечер, – продолжала Поппи.

– Вы приехали в гости? Откуда?

– Из Франции.

– Не желаете ли пунша или еще чего-нибудь, мадемуазель?

– Увы, – сказала она, опуская ресницы, такие возмутительно черные и длинные, что Флетч ощутил томление плоти, – я не мадемуазель.

– Вы замужем, не так ли? – спросил он, беря ее руку и поднося к губам. – А я одинок.

Поппи пожала плечами:

– Почему? Я нахожу брак весьма интересным состоянием.

– Вот как?

– Конечно! Только брак дает женщине возможность понять, чего она на самом деле хочет.

Джемма рассмеялась, но Флетч остался серьезным – он был слишком взволнован, чтобы смеяться. Сердце в его груди билось, как бешеное: он превратился в неистового охотника, преследующего добычу, в первобытного дикаря, который жаждет бросить женщину на свое убогое ложе и овладеть ею. Ах, как ему хотелось перекинуть Поппи через плечо и унести наверх, такую соблазнительную, такую желанную! Он посмотрел на грудь жены в вырезе платья.

– И что же вы еще поняли в браке? – спросил он. – Каково ваше желание, мадам? – Ее глаза на мгновение утратили игривость, взгляд стал серьезным. – Чего ты хочешь, Поппи? – повторил Флетч, вновь поднося к губам руку жены. Даже от легкого прикосновения к ее коже по его телу пробежала дрожь.

– Я хочу тебя! – тихо ответила Поппи и обожгла его еще одним пленительным, опасным для мужских сердец взглядом. – Я хочу тебя.

Единственным оправданием для Флетча могло послужить то, что он совершенно потерял голову. Прямо в гостиной, в присутствии множества посмеивавшихся пэров и по меньшей мере двоих-троих лакеев, не говоря уже о дворецком, герцог Флетчер заключил в объятия свою супругу, а потом бросился с ней вон из гостиной, наверх, туда, где находились комнаты для гостей.

Глава 47

Уход из этого бренного мира оказался делом нелегким и затяжным. Вильерс считал, что уже приготовился к неизбежному концу, но тот оказался слишком долгим и мучительным. Врач-шотландец распорядился прекратить орошение раны терпентином, но при последовавшем затем осмотре у него разочарованно вытянулось лицо. Вильерс и сам предчувствовал недоброе: хотя приступы лихорадки мучили уже меньше, страшный упадок сил убивал в нем последнюю надежду, как бывает, когда неудержимый отлив уносит потерпевшего кораблекрушение прочь от спасительного берега.

– Думаю, мне уже недолго осталось, – сказал герцог сидевшей подле него Шарлотте. Явившись к нему без предупреждения после ужина, девушка рассказала новость о леди Флоре и ее молоденьком слуге. Новость была настолько неожиданной, что в первую минуту изумленный герцог не поверил Шарлотте. Теперь же мисс Татлок читала больному один из романов Филдинга. Вильерс не слушал – он просто тихо лежал, с наслаждением наблюдая, как двигаются губы Шарлотты, как ее пальцы перелистывают страницы.

– Почему бы вам не спуститься в гостиную к философам? – добавил больной. – Специально для вас я попросил хозяев пригласить философов.

– Но герцогиня Бомон уверяла, что в кругу ее знакомых нет философов, – подняла на него глаза Шарлотта. – И вы будете жить. Доктор считает, что воспаление проходит.

– Кажется, вы сами советовали мне не слушать докторов, – со слабой улыбкой возразил Вильерс.

Он оказался совершенно прав, полагая, что на этом рождественском приеме не будет соблюдаться так называемый политес. Действительно, презрев светские условности, Джемма предложила ему сыграть партию в шахматы, и он даже сделал несколько ходов, прежде чем осознал, насколько безразлична стала ему игра.

Затем Вильерсу показалось, что Джемма расстроилась и даже надула губки, словно собиралась расплакаться, поэтому он закрыл глаза и притворился спящим. Вообще-то закрывать глаза в его положении было небезопасно: открыв их, он часто обнаруживал, что день уже прошел и за окном ночь или что ночь прошла, а вместе с ней и добрая половина дня.

Никому, конечно, не было дела до того, что с больным подолгу оставалась Шарлотта, которая никогда не выглядела расстроенной. Вот и сейчас девушка смотрела на Вильерса скорее сердито, чем сочувственно.

– Вы что, собираетесь умирать в таком непрезентабельном виде? – язвительно спросила она.

Если бы не слабость, герцог бы расхохотался.

– Попытка воззвать к моему тщеславию вряд ли удастся, – проговорил он. – Можно, я буду называть вас по имени, о мудрейшая мисс Татлок?