Врата Афин - Конн Иггульден

женщины и нужны мужчинам, иначе жизнь была бы слишком глухим и суровым местом. Даже с собакой», – с глубоким вздохом подумал Ксантипп, и взгляд его сам собой устремился к дому.

– Почему бы тебе, Перикл, не присмотреть за этим прекрасным конем – Воином, да? – спросил он.

Его порадовало, что сын просто закатил глаза, без той мрачной угрюмости, которую демонстрировал раньше. Ксантипп похлопал мальчика по спине. Как же сильно ему недоставало этого! Он раскрыл объятия, и все трое совершенно естественно шагнули вперед и, ничего не говоря, прижались к нему в тающем вечернем свете. Конис сразу же протиснулся между ними, и все улыбнулись.

В дом Ксантипп вошел с покрасневшими глазами. Агариста была там, и он сразу увидел гнев в каждой черточке ее лица, скованность и обиду. Когда он приблизился, она подняла руки, защищаясь, но он смял сопротивление и крепко обнял ее. Она всхлипнула у него на груди.

– Я был глупцом, – сказал Ксантипп. – Мне так жаль.

Глава 34

Солнце сверкало на воде миллионами бликов. Из порта был виден Акрополь, и Ксантипп, склонив голову перед Афиной, пробормотал молитву. Потом, без какой-либо явной причины, добавил молитвы Посейдону, в царство которого вошел, и Аресу – в связи с грядущей войной. Аполлон был героем его детства, поэтому Ксантипп добавил строки в честь солнца и источника жизни, а затем вспомнил Тесея и Геракла. В Афинах было много богов и хранителей. Он ощущал их присутствие вокруг, как плотный пчелиный рой. Лодка, на которой он плыл, была едва ли больше открытой раковины, лишь вдвое длиннее человеческого роста, всего с парой скамеек – из крепкой сосны, выгоревших на солнце и потертых.

Ксантипп окинул взглядом гребцов, отметив их силу и непринужденную выносливость. Оба смуглые и темноволосые, с белыми волосками на предплечьях. Как и лодка, они познали годы тяжелого труда. Сохранят ли они свое любимое место, когда начнется война, спрашивал он себя и сам же отвечал: вряд ли. Флоту понадобятся все гребцы, особенно такие надежные, как эти.

Он сидел на корме, они – к нему лицом, а за ними росла и приближалась, заполняя его поле зрения, триера. Огромный порт Пирей остался позади, укрепленный и углубленный, как ему сказали, Фемистоклом.

Фемистокл вообще слыл здесь героем. И столь многие были обязаны ему жизнью, что бояться изгнания ему не приходилось, по крайней мере в тот год. Ксантипп не знал, как к этому относиться, и вообще не разобрался пока в своих чувствах.

Он отогнал посторонние мысли. Под ним была вода, достаточно глубокая, чтобы утонуть. И когда Ксантипп представлял темный, холодный мир под ногами, с серым песком и невидимыми, медленно плещущимися во мраке рыбами, на душе не становилось спокойнее.

Впереди бултыхалась триера; другого слова, чтобы описать это, Ксантипп не нашел. Он знал торговые суда, которые будто летели над водой под натянутыми, потрескивающими парусами. По сравнению с ними военные корабли с их широким корпусом казались ужасно неустойчивыми на глубокой воде. Ни парусов, ни мачт видно не было. Он понял, что их сняли для испытательного выхода, как это было принято. С втянутыми веслами огромный корабль казался почти беспомощным, как обычная деревяшка, качающаяся на морских волнах. С приближением его суденышка длинные весла высунулись наружу и до него донеслись отрывистые команды. Три гребных яруса, по девяносто человек с каждой стороны, и все сидели так близко, что пот верхних капал на тех, кто находился ниже.

Подобно лапкам какого-то странного насекомого, весла коснулись волн, и качка прекратилась. Ксантипп с облегчением сглотнул – какое счастье, что ему не придется взбираться на борт корабля, который поднимался и опускался, взметая в воздух белые брызги, как это было только что.

Поверх весел он видел людей, прогуливающихся по пустой двойной палубе. От одного конца до другого, прямо по центру, шло углубление, дававшее свет и воздух работающим внизу. Это была машина, как и те деревянные краны в доках или детские игрушки, которыми торговали на агоре. Чудесная сложная машина, созданная людьми. Созданная для охоты. Созданная топить.

Двое гребцов ценой неустанных усилий подвели лодку Ксантиппа к корме. Они остановились и смотрели на него так, будто думали, что он должен знать, как быть дальше. Ксантипп, в свою очередь, непонимающе смотрел на них, пока не увидел, что лопасти ближайших весел повернуты плашмя с таким расчетом, чтобы человек мог ступить на них. Корабль все еще покачивался взад и вперед, когда под ним проходила большая волна.

Прежде чем страх взял над ним верх, Ксантипп сглотнул и, ухватившись за одно весло, забрался на другое. Сердце уже подскочило к горлу, и он, чувствуя себя пауком, переползающим с ветки на ветку, ступил на следующее, которое было выше. Добравшись до деревянного выступа, Ксантипп с огромным облегчением обхватил его рукой.

– Ты разве не видел лестницу? – спросил Фемистокл, наклонившись и протянув руку с открытой палубы.

Ксантипп посмотрел туда, куда он указывал, и увидел веревочный трап с колышущимися на воде нижними перекладинами. На глазах у него они ушли под воду. Вариант с лестницей явно выглядел более опасным. Он мог бы заявить, что выбрал весла из какого-то каприза, но не стал лгать человеку, который умел пользоваться чужими слабостями.

– Нет, не видел. Тебе есть чему меня научить.

Он наклонился, чтобы посмотреть, что стало с гребцами. Они все еще были там, стоя наготове с сетчатым мешком, в котором лежали вещи Ксантиппа.

Фемистокл предупредил, чтобы он не брал с собой ничего, кроме накидки-гиматия, бритвы, фляги с маслом и меха с водой. Он добавил только завернутый в ткань сыр и маленькую статуэтку вырезанной из известняка Афины, подаренную ему Агаристой.

Ксантипп с тревогой наблюдал, как один из членов команды бросил вниз веревку, едва ли длиннее его самого. Триера сидела в воде так низко, что казалось, море в любой момент может хлынуть через отверстия для весел. Однако два его гребца знали свое дело. Они привязали мешок, и тот был поднят на борт и положен к его ногам. На корабле кипела жизнь, все двигались быстро и деловито. Картина была вдохновляющая, хотя он и чувствовал себя беззащитным на широкой палубе без мачты и перил.

Наудачу Ксантипп бросил гребцам одну серебряную тетрадрахму: четыре драхмы и жалованье за полный день. Только когда монета была уже в воздухе, он понял, как трудно поймать серебряный блеск, стоя в раскачивающейся под ногами лодке. Каким-то чудом ближайший гребец все же изловчился схватить монету, хотя