Тибетская книга живых - Марк Вадимович Розин

от них веяло враждебностью. Было совершенно невозможно предположить, где может скрываться проход.

– Где подъем на перевал? – громко, как мог, спросил Лев.

Ганга услышал и махнул в сторону скалы.

– Я не вижу! Ты уже поднимался на этот перевал?

– Нет! – отозвался Ганга. – Но я найду!

– Давайте завтра отдохнем в домике! – предложил Лев.

– Конечно! – Ганга энергично кивнул.

Последние километры до домика показались вечностью.

Еще издали Лев заприметил у дома что-то вроде башни. Вблизи стало видно, что к дому притулился огромный высохший можжевельник. А может быть, и наоборот – дом пристроился к можжевельнику.

Лев мечтал упасть на землю, примоститься на рюкзаке и полежать – пять минут, а может быть, все десять. Раз мы дошли, то совсем не обязательно маяться в поисках двери, перешагивать порог. Совершенно не требуется расстилать спальник. Упасть прямо здесь, на пороге… Лев добрел до можжевельника и поразился его величине. Огромный неровный сухой ствол в три обхвата. Коры не было, ствол – сотни переплетенных высохших канатов. Почти не осталось ветвей. Голый приземистый обрубленный, обломленный ствол. Лев обнял дерево, как будто это был его лучший друг, потерся щекой об омертвелую поверхность и пополз вниз по стволу. Он сползал и размышлял, откуда здесь могло взяться это дерево. Уже несколько дней они шли по долине, где изредка росли отдельные травинки. Можно было встретить кустик. Совсем редко – стелящуюся понизу карликовую березу, больше напоминающую плющ. Но дерево? Дерево-великан? Лев вспомнил, что можжевельники живут по тысяче лет. Вот и этот можжевельник родился за тысячу лет до Льва, рос, цвел, в полном одиночестве распускал свои ветви. Может быть, когда-нибудь у него была подруга? Но как сюда могло занести семечко? Лев лежал, прижимаясь к корню великана. Неужели ветер пронес семечко за сотню километров, чтобы появился на свет этот гигант? Как он сумел пробить корнями камни? Где нашел почву? Как сумел вырасти? Что он думал, пока стоял здесь, угрюмый и одинокий? И сколько лет прошло с тех пор, как он засох? Лев знал, что у можжевельника смолистая древесина, она не гниет, в ней не заводятся жучки, так что она может стоять вечно. Кто-то притащил железные листы и сварил дом. Лев разглядывал стены дома и с удивлением видел, что дом построен не просто вплотную к дереву – он слит с деревом. Железный лист изогнулся и вписался в ствол. Почему не расположить дом чуть левее – ровная площадка довольно большая? Зачем гнуть железо? Или дом был построен рядом с деревом, пока оно еще было живо, а затем ствол разросся и продавил стену дома? У Льва не было ответов – он лежал и чувствовал, что к нему возвращаются силы, как будто дерево укачивало его на своих корнях, доставало из глубины земли питательную влагу и передавало Льву. Он понимал, что это не так. Просто смолистый пень. Обрубок исполина. Но дерево ему нравилось. И он лежал у его ног – может быть, с полчаса, прежде чем поднялся и заковылял за остальной группой ко входу.

Дверь домика была приоткрыта. Внутри слежался полумрак. Лев ходил и исследовал внутренности. Домик был разделен на две комнаты – побольше и поменьше, и в каждой стояли двухъярусные нары. В той, что побольше, середину занимала железная холодная печка, в которой чернела старая зола. Лев завернул в маленькую комнату. Грязные порванные матрасы. Вместо пола основание скалы. Очень маленькие низкие окошки, из которых видны все те же неприступные скалы. И опять надо лечь. У Льва не было сил снять куртку, штаны, расстелить спальник. Он кряхтя завалился на матрас, прикрыл глаза и выключился.

* * *

Спал Лев до утра. Спал тяжелым, закрученным в душный комок сном. Что-то вертелось и металось перед его растревоженным взором.

Проснулся утром в полной тишине. Сквозь окна пробивался ранний тусклый свет. Спали, видимо, все: и женщины, и шерпы.

«Не это ли мое последнее убежище?» – подумал Лев. И стал гнать от себя эти депрессивные мысли. Пока ничего не случилось. Фло просто пошла вниз – это нормально. Политический кризис? Обычное явление, он разрешится. «Я устал». Это тоже нормально. Буду отдыхать. А затем пойду на перевал и найду Караван. Или вернусь. «Или не вернусь?» Лев понял, что нужно разрешить себе вернуться. Он уже не верил, что в этих пустынных местах сможет встретить Караван. И сам путь оказался намного сложнее, чем он представлял. И Фло ушла. «Мы свободные люди и не должны быть в плену своих решений. Если захотим, то вернемся. Как Фло».

На душе стало чуть спокойнее. Лев свалился с кровати – голова раскалывалась от боли – и приоткрыл входную дверь.

Ясный бодрый равнодушный рассвет заливал долину. Шевелились шерпы. Подъем.

В этот день они никуда не пошли. Шерпы набрали сухого хвороста и затопили печь. Женщины протерли стол и подмели. В домике обнаружился запас риса и картофельных хлопьев. Шерпы приготовили на печке еду. Она была скудная и сухая, но голод не тетка. Гудел огонь, Ганга подливал чай из старого задымленного чайника с длинным носиком, и жизнь виделась не такой уж невыносимой.

Лев проглотил нурофен. Головная боль притупилась – и мрачность отступила. Юдит и Ксения собрались на небольшую прогулку. Лев, чуть поколебавшись, решил присоединиться.

Шагали не торопясь. Миновали одинокий можжевельник, добрались до подножия скалы, потрогали шершавую черную породу.

– Откуда здесь, интересно, можжевельник? – вслух размышлял Лев.

– Это знак, – сказала Юдит. – Здесь произойдет что-то важное.

– Что же? – сыронизировал Лев.

– Не знаю, – пожала плечами Юдит.

– Будем ждать? – спросил Лев.

– Нет, – вмешалась Ксения, – завтра надо выходить. Наш следующий пункт – перевал, до него примерно три дня.

Лев понял, что теперь слабое звено – это он: Ксения привычна к дальним горным странствиям, а Юдит – фанатичка.

А хочет ли он, Лев, продолжать этот безумный и бессмысленный путь? Того страстного намерения, с которым он начинал путешествие, нет и в помине. А что есть? Есть усталость. Есть нежелание спорить. Есть страх что-то менять и решать заново. И он больше страха перед дорогой. Пусть будет так.

– Да, – сказал Лев, – завтра выходим.

* * *

Вечером он казался себе стариком. Сидел, сгорбившись, у огня, жевал губы, шаркал сандалиями о каменный пол. Разговор не клеился, он отделывался односложными репликами и в конце концов тяжко поднялся и отправился спать. Сон пришел сразу – залепил глаза, но не успокоил сердце. Ночью Лев проснулся, глянул на часы – было два ночи. Закрыл глаза. Крутилось красное зарево, ныло в груди.