Кобзарь: Стихотворения и поэмы - Тарас Шевченко

[Оренбург, 1850]

«Бывает, в неволе мечтать начинаю…»

Перевод Л. Пеньковского

Бывает, в неволе мечтать начинаюО собственном прошлом. Не знаю, не знаю,Чем хвастаться, право, хоть жизнь я видал,Хоть все-таки богу хвалы воздавал.Не знаю, не знаю… яви ты мне милость —Напомни мне, боже! И бог натолкнулНа страсти такие, что я и заснул,Молитвы не кончив… И вот мне приснилось(По-свински уснувши, спокойно не спишь) —Приснились мне будто курганы-могилы.Я пасу ягняток, а сам я малыш.Смотрю, а могила разверзлась, и вижу,Из нее выходит как будто казак,Уже седоусый, в морщинах… да такПрямо и шагает на меня… все ближе…Я перепугался (малый был) и вмиг,Как щенок, свернулся. А меня старикС земли поднимает и несет в могилу.Она еще шире, страшнее раскрылась.Гляжу, а в могиле лежат казаки:Один — безголовый, другой — без руки,А третий — безногий. Кто их сосчитает?Словно в теплой хате хлопцы отдыхают.«Дитя мое, видишь, лежат казаки, —Сказал седоусый. — По всей УкраинеМогилы-курганы красуются ныне,Такие ж курганы, и все высоки,Начинены нашим прахом благородным,Нашими телами. Это — воля спит!Легла она славно, легла со свободнымКазачеством нашим! Видишь, как лежит,Будто спеленали! Тут пану не место!Все мы жили вольно, на равных правах,Все мы тут за волю полегли во прах,Все мы и восстанем, да богу известно,Когда это будет. Смотри, сиротина,Смотри да запомни, а я расскажу,За что Украина зачахла невинно,За что я в могиле казацкой лежу.А вырастешь, людям поведай причину.Так вот, сиротина!..» И снова ягнятаПриснились мне в жите. Приказчик бежитИ будто колотит меня он, проклятый,Одежду срывает… Все тело болит,Лишь сон этот вспомню… А только припомнюКазака седого в могиле той темной,И сам я не знаю, то правда иль так —Одно наважденье. Но мне тот казакРассказывал вот что;«Не знаю, как теперь живутПоляки-братья с казаками.Мы жили с ляхами друзьями, ПокудаТретий СигизмундВ союзе с лютыми ксендзамиНас не поссорили{315}… Вот такСлучилось то несчастье с нами!

Во имя господа ХристаИ матери его святейшейЛях встал на нас войною злейшей.Святые божии местаКсендзы-злодеи оскверняли.Весь край казацкий запылал,И весь он кровью истекал,В степях курганы вырастали,Как будто горы чередойНа нашей, сын, земле родной!

Я жил на хуторе… [25]Был стар я, немощен. ПослалЯ табунок коней к обозу,Мушкеты, пушку и два возаПшена, пшеницы, что собрал.Я все пожитки передалСвоей Украине. Пряча слезы,Трех сыновей послал. Пускай, —Я, грешный, думал, — боже, боже!Хоть лепта и скудна, но все жеПойдет за наш родимый край,За церковь, за народ, покудаЯ тут за всех молиться буду,Коль сам я слаб, не в силах встатьИ руку на врага поднять!..

Нас дома трое лишь осталось:Данило, мой подручный, яДа Прися, доченька моя.Она лишь только подрастала,Лишь созревала, наливалась,Моя черешенка!.. Не далМне дочерью налюбоватьсяСвятой владыка, — может статься,За прежние грехи каралМеня, седого!..Не ходилиКсендзы, а люди их возили,Как кони, из села в село.Творилось этакое зло!Однажды ночью их, проклятых,Ко мне на хутор занесло.Разнузданная челядь — каты,Драгуны с ними… Дай же мнеКогда-нибудь, мой боже милый,В твой мир вернуться из могилы —Изжарю шляхту на огне!Не трепещи, сынок мой, в страхе…Все изверги ксендзы, все ляхиПерепились, и Присю — хвать!И с нею заперлися в доме.А пьяная вся челядь спатьСвалилась в клуне на соломе.Драгуны тоже… Мы с ДанилойСоломы в сени натащилиИ дом и клуню подпалили.Проклятым больше уж не встать,Детей казачьих не терзать!Мы в пепел катов превратили.Но Прися, бедная моя,Сгорела с катами… А я…На пепелище водрузилиМы крест с Данилой, помолились,Поплакав, боль перемоглиДа на коней, туда — к обозу!Трех сыновей моих нашли,Да, в добрый час, и полеглиВсе вместе тут!... . . . . . . . . . . . . . . . . . .А как мы бились, умирали,За что мы головы теряли,За что — в курганах?… Поживешь —Дознаешься, быть может, тоже.Ведь слава-то грохочет все жО наших головах… Быть может,И про курганы и про насСлепые лирники по селамПравдивой думой невеселойРасскажут людям…»

[Оренбург, 1850]

«И станом гибким, и красою…»

Перевод В. Инбер

И станом гибким, и красоюПренепорочно-молодоюЯ старый взор свой веселю.Бывает так, что я смотрю, —И — дивно! — как перед иконойК тебе свою молитву шлю.И жалко, старому, мне станетТвоей девичьей красоты.Что с нею делать будешь ты?На белом свете кто же станетСвятым хранителем твоим?Где тот, кто на тебя повеетОтрадой в горести, в беде?Кто охранит тебя, согреетОгнем сердечным? Кто он? Где?Ты сирота. Кто, кроме бога,Тебя согреет хоть немного?Молись же, сердце. ПомолюсьИ я. Но некое прозреньеВдруг наступает: ясно зренье,И я молитвы не творю,И на тебя я не смотрю.Мне снится: матерью ты стала,И вот передо мной предсталоНе в бархате твое дитя…И вянешь ты. А дни летят,Все увлекая за собою.Надежда — скрылась и она,Ты на земле как перст одна.Своей обласкана судьбоюБыла ты, только и всего,Пока дитя твое росло,Покуда силы набиралось.Оперилось — и ты осталасьСтара и немощна. Людей,Людей бездушных умоляешьИ Христа ради простираешьУ глухо замкнутых дверейХудые руки.

Вот так же иногда тобою,Тобою, сердце, молодою,Свой старый взор я веселю.На стан твой гибкий я смотрю,Молитву богу посылаю,Я небо за тебя молю.Молись и ты, моя родная,Пока еще твою судьбуСвятое небо не решило.

[Оренбург, 1850]

«Огни горят, оркестр играет…»

Перевод Н. Ушакова

Огни горят, оркестр играет,Оркестр рыдает, завывает.Алмазом ясным, дорогимСияют очи молодые,Блестят надежды золотыеВ очах веселых, — любо им,Очам негрешным, молодым.И все хохочут, все смеются,И все танцуют. Только яГляжу, и слезы тихо льются.О чем, о чем же плачу я?О том, быть может, что тоскливо,Как день дождливый, сиротливый,Минула молодость моя.

[Оренбург, 1850]

«Неволя, или горе злое…»

Перевод А. Ойслендера

Неволя, или горе злое,Иль пролетевшие годаРазбили душу? Иль с душоюЯ вовсе не жил никогда?А жил с людьми и опаскудилИ душу чистую?.. А люди!(Смеются люди без стыда.)Зовут ее и молодою,И непорочной, и святою,Как вздумают… Из вас любой —Мой враг! И лютый! Вы укралиИ в грязь поганую втопталиАлмаз мой чистый, дорогой —Мою вчера святую душу!А вам смешно! Нехристиане!От вашей грязи я заранеИ грязным стал, и не узнать,Бывал я чистым или не был,Когда меня на землю с небаК себе вы взяли и писатьСтихи дрянные научили!Вы на дороге положилиТяжелый камень и разбилиО камень, господа страшась,Мне сердце, ставшее убогим,А в прошлом чистый мой алмаз!Теперь иду я без дороги,Без троп проторенных… А выУдивлены, что спотыкаюсь,Что вас и долю проклинаю.И плачу тяжко, и, как вы…Души измученной чуждаюсь,Своей неправедной души!

[Оренбург, 1850]