Механизм сталинской власти: становление и функционирование. 1917-1941 - Ирина Павлова

На Политбюро штамповались решения по огромному количеству вопросов. В начале 1930-х гг. на каждом заседании оно доходило до 50, причем, самого разного характера. В целях упорядочения сложившегося положения 7 января 1931 г. Политбюро, по инициативе Сталина, приняло решение «по 10-м, 20-м и 30-м числам заслушивать только вопросы ГПУ, НКИД, обороны, валютные (секретные) и некоторые внутрипартийные вопросы, перенося рассмотрение остальных вопросов на очередные заседания Политбюро 5, 15 и 25 каждого месяца. Поручить составление повестки заседаний Политбюро секретарю ЦК совместно с Молотовым»[820]31. 1 сентября 1932 г. также по предложению Сталина была установлена предельная норма вопросов для обсуждения на одном заседании – не более 15[821]32. Сами заседания Политбюро представляли собой собрания, в которых участвовали не только члены и кандидаты в члены Политбюро, но и члены и кандидаты в члены ЦК, члены бюро Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) и бюро Комиссии советского контроля при СНК СССР, наркомы СССР и другие специально приглашавшиеся лица. Даже после Большого террора, когда все чаще решения Политбюро утверждались опросом, созывались и расширенные заседания этого высшего партийного органа. Все это говорит о стремлении правящей партийной верхушки поддерживать имидж демократического обсуждения вопросов на Политбюро, на съездах партии и т.д.

Часть вопросов на заседания Политбюро вносилась непосредственно самим Сталиным или совместно с Молотовым, иногда с Кагановичем как результат их предварительного обсуждения устно или в письмах. Они тоже «были секретными, доставлялись по фельдъегерской связи, чекисты привозили», – говорил В. Молотов Ф. Чуеву[822]33. Так как Сталин часто уезжал в это время из Москвы на отдых, то он постоянно давал письменные указания своим подчиненным. О.В. Хлевнюк совершенно точно заметил, что на счастье историков телефонная связь в те годы между Москвой и южными курортными районами была несовершенной. Вот свидетельство С. Орджоникидзе: «По телефону нелегко говорить – приходится реветь, слышно очень плохо, хотя иногда слышно довольно прилично»[823]34. Поэтому приходилось писать, и письмами, как правило, обменивались все члены Политбюро. И хотя далеко не все письма дошли до нас, прежде всего потому, что были просто уничтожены, мы должны быть благодарны, что дошло хотя бы что-то. Это при том, что самые секретные вопросы в письмах вообще не затрагивались. Есть свидетельство, оставленное Л. Кагановичем в письме С. Орджоникидзе (не ранее 24 сентября 1933 г.): «Дела на КВЖД все усложняются. Очень жаль, что ты не взял с собой шифр ЦК. Хотел было послать тебе шифровки, да подумал, что не шифром ЦК как-то нескладно»[824]35.

Однако даже такие письма, как никакой другой жанр, раскрывают личность человека. Так, читая письма наркома обороны К. Ворошилова с его «думаеш», «знаеш» (без мягкого знака) или абсолютно безграмотные письма члена ЦКК, а с 1934 г. КПК М. Шкирятова с его «приедиш» и «соглосоват», физически ощущаешь страх при мысли оказаться полностью зависимым от этих людей, которые взяли на себя право переделывать жизнь огромной страны[825]36.

Сталин чаще всего писал Молотову и Кагановичу, который после назначения Молотова на пост Председателя СНК стал вторым секретарем ЦК. «От хозяина по-прежнему получаем регулярные и частые директивы, что и дает нам возможность не промаргивать, правда, фактически ему приходится работать, но ничего не сделаешь иначе», – писал Каганович Орджоникидзе в 1932 г.[826]37 «Сталин работает 24 часа в сутки», – говорили в то время в Москве. На недоуменный вопрос: «Как это возможно физически?» – отвечали: «Очень просто – восемь часов он работает под своим настоящим именем, а шестнадцать часов – под псевдонимами "Каганович" и "Молотов"»[827]38.

Однако ближе всего Сталину в 1930-е гг. был Молотов. Одно из свидетельств этому – письмо Сталина Молотову от 1 сентября 1933 г.: «Признаться, мне (и Ворошилову также) не понравилось, что ты уезжаешь на 1 1/2 месяца, а не на две недели, как было условлено, когда мы составляли план отпусков. Если бы я знал, что ты хочешь уехать на 1 1/2 месяца, я предложил бы друг[ой] план отпусков. Почему ты изменил план – не могу понять. Бегство от Серго? Разве трудно понять, что нельзя надолго оставлять ПБ и СНК на Куйбышева (он может запить) и Кагановича...»[828]39.

Для подготовки решений по ряду практических вопросов создавались специальные комиссии, которые формировались из членов Политбюро, привлекавших для работы других партийных, государственных или хозяйственных руководителей. Эти комиссии прорабатывали вопрос, а по результатам принималось решение, которое утверждалось на Политбюро. Такие комиссии создавались на различный срок – от суток до нескольких месяцев и даже лет. Приведем некоторые примеры. 13 мая 1929 г. Политбюро приняло решение: «Перейти на систему массового использования за плату труда уголовных арестантов, имеющих приговор не менее трех лет, в районе Ухты, Индиго и т.д.» Разработка этого вопроса была поручена специальной комиссии в составе Н.М. Янсона (нарком юстиции РСФСР), Г.Г. Ягоды (зам. председателя ОГПУ), Н.В. Крыленко (прокурор РСФСР), В.Н. Толмачева (нарком внутренних дел РСФСР) и Н.А. Угланова (нарком труда СССР). В итоге был подготовлен проект, в основу которого положен опыт организации и функционирования Соловецкого лагеря. 27 июня 1929 г. Политбюро утвердило предложение комиссии Янсона о создании массовых лагерей под управлением ОГПУ. Единственное уточнение гласило: «Именовать в дальнейшем концентрационные лагеря исправительно-трудовыми лагерями». 11 июля 1929 г. это решение было оформлено уже «в советском порядке» как постановление СНК СССР «Об использовании труда уголовно-заключенных», на основании которого были внесены изменения в уголовное законодательство и принято Положение об ИТЛ в апреле 1930 г.[829]40

15 января 1930 г. была образована специальная комиссия Политбюро по выработке практических мер в отношении кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации. В состав комиссии вошли: В.М. Молотов (председатель), А.А. Андреев, С.А. Бергавинов, И.М. Варейкис, Ф.И. Голощекин, Н.Н. Демченко, Е.Г. Евдокимов, М.Д. Карлсон, И.Д. Кабаков, М.И. Калманович, С.В. Косиор, Ф.Г. Леонов, М.И. Муранов, С.И. Сырцов, М.М. Хатаевич, Б.П. Шеболдаев, Р.И. Эйхе, Т.А. Юркин, Г.Г. Ягода, Я.Я. Яковлев, Я.Д. Янсон. 16 и 18 января дополнительно были включены К.Я. Бауман и Г.Н. Каминский, а 20 и 23 января – Н.М. Голодед, А.В. Одинцов и Н.М. Анцелович.

В комиссии таким образом были представлены секретари партийных комитетов зерновых регионов и части районов потребляющей полосы, а также руководители центральных учреждений и организаций, в том числе ОГПУ, Наркомата юстиции и др. 26 января подготовленный проект постановления ЦК был направлен в Политбюро, которое 30 января 1930 г. утвердило его как постановление ЦК «О мерах ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации», в тот же день оно было передано по телеграфу[830]41.

Постановлениями Политбюро от 20 февраля и 11 марта 1931 г. была создана комиссия для руководства работой «по выселению и расселению кулаков». В состав комиссии входили А.А. Андреев (председатель), Г.Г. Ягода и П.П. Постышев. 5 октября 1931 г. вместо А.А. Андреева председателем комиссии был назначен Я.Э. Рудзутак. Комиссия занималась вопросами, касающимися переселенцев: распределением их по районам и закреплением за определенными хозяйственными органами, надзором за устройством спецпереселенцев и использованием их труда[831]42.

Такие комиссии для решения конкретных вопросов действовали и в последующие годы, как, например, комиссия по детской беспризорности под председательством М.И. Калинина, созданная постановлением Политбюро от 27 декабря 1934 г.[832]43

В 1930-е гг. существовал также ряд постоянных комиссий, одной из которых являлась Комиссия Политбюро по полит[ическим] (судебным) делам. Положение о ней было утверждено Политбюро еще 23 сентября 1926 г. В Комиссию «должны были направляться местными советскими и партийными организациями обвинительные акты по всем тем делам, которым местные партийные организации придают общественно-политическое значение или считают необходимым слушать в порядке показательных процессов». Директивы судебным и следственным органам по этим делам могло давать только Политбюро[833]44. О.В. Хлевнюк отмечает, что эта Комиссия особенно активно действовала в 1937 – 1938 гг. – в среднем раз в месяц она представляла на утверждение Политбюро свои протоколы, которые пока никто не видел. Далее идут предположения о том, что, возможно, под протоколами подразумевались те 383 списка «на многие тысячи партийных, советских, комсомольских, военных и хозяйственных работников», которые, как говорил Хрущев на XX съезде КПСС, Ежов направлял на утверждение Сталину[834]45. Однако часто меняющийся состав этой комиссии во главе с Калининым (в разное время в ней были наряду с известными людьми – Ягодой, Ежовым, Вышинским – люди, малоизвестные и маловлиятельные – по очереди прокуроры СССР Акулов, Панкратьев, Бочков и др.) наводит на мысль о ее бутафорском характере в годы Большого террора.