Иллюзия обмана - Илона Романова

— А нам это было надо? — пискнул старческий голосок. — Зачем же парня женить, когда невесту ещё не спросили? Ну, поубивали вы их, а толку? Дюки были нашими друзьями. Порядок здесь навели… Кому они мешали?

В толпе, видно, знали эту бесстрашную языкастую бабульку, поэтому с удовольствием приготовились смотреть начинающееся представление.

— Теперь вы, наследники гордого народа воинов, можете жить согласно старинным законам вашей земли! — продолжил оратор, стараясь не обращать внимания ни на неодобрение толпы, ни на старую выскочку.

— Ты, сынок, не темни! Толком объясни: жить согласно старинным законам — это как? — снова вклинилась неуёмная старушонка. — Это что же ты, несмышлёныш, предлагаешь? Чтобы днём сидеть в страхе, голоде и разрухе, а по ночам с ножами и дрекольем по большой дороге шарахаться? Так, что ли?

Наместник шустро подбежал к ограждению и грозно уставился в толпу, пытаясь высмотреть смутьянку.

— Ты, дружочек, не меня ищешь? Ну, вот она я, — раздался настырный голосок. — Я тебе вот что скажу: сделать ты мне ничего не сделаешь, а если и убьёшь — невелико горе. Я достаточно пожила. Твоего прадеда видела. Так что в Дальнем Мире меня заждались. А проскрипела долго, потому что смеялась много! Чего и тебе, дружочек, желаю.

Между тем крохотная старушка уже протиснулась через толпу и подошла вплотную к балюстраде. Её хитрющие синие глаза спокойно выдержали тяжёлый взгляд Наместника. Лицо бунтарки расплылось в жизнерадостной улыбке. Затем она залихватски присвистнула, крутанулась на правой пятке и весело хлопнула в ладоши. Наместник очумело глядел на это шутовство, но отчего-то не двигался с места. Старушка вдруг стала серьёзной и даже грозной. Казалось, что она даже подросла, едва ли не сравнявшись ростом с Цервемзой. Голос старой женщины, прежде дребезжащий, вдруг зазвенел громко и отчётливо:

— Тебя сюда звали? Или, может быть, в Мэнигу поступали жалобы на дюков и их тиранию? Вот что, дружочек, бить тебя пока не будем — посмотрим, как править нами будешь. Вот если не управишься, тогда уже не мы, а сам Император тебя наказывать будет!

— Правильно, бабушка! — раздались сразу несколько голосов, весёлых, но веских. — Чего его бить? Слишком уж вязкий персонаж нам попался — против таких мордобой плохо помогает. Этого выгонишь — неизвестно кого пришлют. А вот измором его взять — это самое то!.. Смеха и пренебрежения ни один палач не сможет вынести!

Ни Цервемза, ни его присные как прежде не могли пошевелиться. Потом Наместник попытался заговорить, но его почему-то не было слышно. Казалось, он просто разевает рот. Это было очень смешно. Бабулька удовлетворённо хихикнула и растаяла в воздухе, на прощание бросив в Наместника букет гладиолусов, который был больше её самой. Зрители захохотали, зааплодировали и начали расходиться по домам, расталкивая оцепление.

Старушкины чары, наконец, упали с Наместника, и в спину горожанам понеслось:

— Если я смог справиться с дюками, справлюсь и с вами!

Ответом ему были лишь дружный хохот да топот удаляющихся ног.

V

После наступления темноты в Амграману вошли Квадры. Все двадцать. Они бесшумно рассредоточились по безлюдным засыпающим улицам. С навязчивостью ночного кошмара Развесёлые Четвёрки начали движение с разных концов города, не оставляя бунтовщикам ни малейшего шанса на бегство или сопротивление. Наместник приказал опаивать всех, кто будет попадаться на их пути, включая стариков и детей. Он не сомневался, что в самом ближайшем будущем сможет отрапортовать Его Бессмертному Величеству об успешном завершении операции.

Но… вышла заминка. Зелье, обычно действовавшее безотказно, никак не брало амграманцев, защищённых древней магией. В лучшем случае воинам-палачам всё-таки удавалось опоить пойманных. Но это ни к чему, кроме лёгкого обморока или приступа тошноты, не приводило. Ребята из Четвёрок потратили при первом же заходе столько времени, сил и пойла, что вскоре сами уже нуждались в отдыхе.

VI

Едва ли кто-нибудь после такого тёплого приёма, какой амграманцы оказали своему новому начальству, отважился бы отправиться на ознакомительную прогулку по ночному городу. А вот мужественный и хитроумный Цервемза неожиданно даже для самого себя решился. То есть формально, конечно, он контролировал действия Четвёрок, но поскольку работа им предстояла отлаженная и довольно занудная, то Наместник бесцельно шатался от дома к дому, разглядывая свою вновь обретённую родину с явным раздражением. Слишком уж пылким и неукротимым казался этот город. Его строптивый характер чувствовался даже зимней ночью. Не то что воздух — сама архитектура была пропитана ядовитым запахом своеволия. Цервемзу бесило здесь решительно всё: изгибы сбегающих к ратуше улочек, яркие вывески мастерских и лавок, открытые дворы… Всё это выглядело несерьёзно и даже насмешливо. На взгляд Императорского Советника, Амграмане явно недоставало мэнигской пышности или хотя бы воинственности славной разбойничьей столицы.

Он довольно далеко ушёл от своих подчинённых. Это нимало не смущало Наместника — едва ли в столь позднее время за ним будут охотиться, да и кому из амграманских идиотов может прийти в голову, что он бродит по улицам. Заблудиться он тоже не боялся. В обоих случаях можно было в любой момент позвать на помощь свободную Четвёрку. Очевидно, он страшно устал, или начал заболевать, но сам этого не чувствовал. Он вообще уже ничего не чувствовал: ни холода, ни опасности — просто брёл наугад, а в голове бессвязно роились мысли. Ни о чём и обо всём сразу. То он представлял, как найдёт эту Римэ, а потом… Завоюет. Опоит. Заставит, в конце концов. В общем, у старика не на шутку разыгралась фантазия…

Потом вдруг его мысли мгновенно переключались с любовных мечтаний на миссию почётной, хотя и неблагодарной необходимости вершить правосудие. То он решал отдать Арниту дюковский оберег. То придумывал, как с помощью этой вещицы можно будет править Сударбом. Настроение Цервемзы тоже колебалось от нездорового энтузиазма к полному унынию. Он успел за эту ночь многое обдумать, а ещё больше — пережить в безумных и бесплодных мечтах. Сам он был склонен списывать своё состояние на частую в последнее время перемену климата, усталость, влюблённость, лихорадку, так свойственную середине зимы — короче говоря, на что угодно, кроме своего чудовищного характера, да ещё оказавшегося под влиянием двух оберегов. Тот, что был украден у мёртвой дюксы, стремился восстановить гармонию. Полученный от Арнита — требовал разрушений.

Погружённый в свои мысли, Цервемза заглянул в окошко какого-то постоялого двора. В темноте вывеска была плохо различима, но Наместник умудрился прочитать слово гладиолус. "Этого только не хватало!" — крепко ругнувшись, прошептал он себе под нос и, стараясь оставаться незамеченным, стал разглядывать помещение. Перед ним, очевидно, был обеденный зал. Поначалу Цервемза даже подумал зайти и выпить чего-нибудь согревающего. И вдруг его внимание привлёк громадный портрет дюка столь жуткого вида, что Цервемза только диву дался, как в присутствии этакой страхолюдины у посетителей не пропадает аппетит…