Иное царство - Пол Керни

— Я не могу, — прошептала она. — Я там чужая. Мои кости должны тлеть здесь.

«Ты принесешь мне смерть», — сказала она когда-то. Он вспомнил эти слова и почувствовал себя беспомощным ребенком, каким был так недавно. Счастливого конца не существует ни для нее, ни для него. Этот мир устроен иначе.

Они в последний раз слились друг с другом у костра, а над ними стонал холодный ветер, проносясь по холмам без единого дерева. Когда они наконец заснули, небо затянули темные тучи, скрыв звезды, и во мраке пошел снег, целуя их лица и одевая саваном твердую землю.

В последние темные минуты перед зарей он вошел в воду, уже затягивавшуюся льдом у берегов. Он вскрикнул, ощутив ее студеную хватку, и уцепился за гриву Мечты, которая плыла против медлительного течения к черной пасти пещеры, к миру, который ждал по ту ее сторону. Он возвращался домой, в детство, в край, где родился, но часть его осталась с темноволосой девушкой, которая смотрела ему вслед с заснеженного берега. Ему казалось, что он избит, истекает кровью, разорван пополам, и, когда над ним сомкнулся темный свод, он плакал, как ребенок, и его слезы смешивались с ледяной водой реки.

Котт стояла и смотрела еще долго после того, как он скрылся из виду, и ее тело все больше немело от холода. А когда она наконец повернулась к остывшей золе костра, то без всякого удивления увидела Всадника. Из ноздрей его коня в морозный воздух поднимались облачка пара. Всадник протянул ей руку, и у нее уже не оставалось воли бежать.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

«ВСАДНИК»

20

На другой стороне Майклу в лицо ударил сильный ветер, взъерошил его волосы, загремел черными ветками деревьев, нависающими над водой. Мечта выбралась из ледяной воды на берег и встряхнулась. Майкл медленно последовал за ней. Одежда висела на нем, как на вешалке, мешая движениям. Он испытывал дикую слабость и совсем замерз. Он лежал на берегу в серой лужице речной воды, а быстрое течение дергало его ступни. У него першило в горле от слез. Она не последовала за ним. Он потерял ее.

Занималась заря. Речную низину заполнял шум бегущей воды, небо за деревьями было огромным и пустым, а на востоке по нему все выше разливался свет. Майкл заставлял себя думать, вспоминать, как все было, когда он оставил этот край давным-давно, но его сознание оцепенело, как и онемевшее тело. Он сбросил вонючую меховую одежду — теперь она была ему не по росту — и обнаружил, что ножны пусты. Ульфберт лежит на дне реки. Вспомнив историю своей семьи, он осознал, что лежать мечу там недолго.

Его сотрясала дрожь от холода и рыданий, и несколько секунд он простоял на коленях, ушедших в разбухшую землю берега, уткнув лицо в ладони. Он ощущал гибкую свежесть своего тела, уменьшение мускулатуры. Вновь он стал худеньким тринадцатилетним подростком с глазами старика. Подбородок под ладонью оказался пугающе гладким и нежным. Как у Котт. И нигде ни единого шрама.

«Я чистая дощечка», — подумал он.

Нет, не совсем. У него остались эти воспоминания. И он знал, что не потеряет их никогда, даже если бы захотел.

Первые дни в Ином Месте, скачка по огромным пустынным просторам, где воздух прозрачен, как родниковая вода.

Костер в шепчущемся лесу, лицо Котт в дюйме от его лица, ее тело прижимается к его телу.

Охота в Диком Лесу с Рингбоном, поднимается туман среди деревьев, и рога застывшего в неподвижности оленя кажутся на его фоне черными ветками.

И то, другое, — тоже.

Глаза волка-оборотня, обжигающие его, словно налитые злобой раскаленные угли.

Всадник, ждущий среди темных деревьев, а вокруг его головы вьются вороны.

Лицо брата Неньяна в минуту смерти.

Сон ли, кошмар ли — он никогда не забудет. Все это выжжено в его мозгу.

— Котт! — прошептал он, и снова его пробрала холодная дрожь.

Мечта потыкалась в него мордой, и он, шатаясь, поднялся на ноги. Надо еще многое сделать.

Он вывел кобылку из низины, и шум воды замер. Его босые ноги ступали по росистой траве. Он остановился и обвел взглядом тихие луга, темный лес. По ближнему лугу бродили коровы, они смотрели на него, продолжая пережевывать жвачку. Птичий хор уже приветствовал зарю.

Ветер нес слабый привкус дыма и металла. Он забыл, насколько тут все другое.

Майкл звякнул калиткой и ввел послушную кобылку во двор, а там и в устланную соломой конюшню, где сразу расседлал. Она выглядела ничуть не хуже прежнего — такая же сытая и ухоженная, как в то утро, когда он поскакал на ней за Котт. Но седло было исцарапано и во вмятинах, от седельных сумок из сыромятной кожи исходила кислая вонь. А у дробовика заржавел ствол. Он отчистил седло и сбрую, как сумел, сумки засунул за мешки с зерном и похлопал Феликса по крутому боку, когда тяжеловоз обнюхал его. Потом проковылял через двор, поеживаясь от холодного ветра. Впрочем, ветер затихал, и день, когда солнце поднимется из-за восточных холмов, будет ясным и погожим.

Он проскользнул в дом, звякнув щеколдой задней двери. В кухне парила тишина, от плиты падали багровые отблески, а часы неумолчно тикали, разговаривая сами с собой. Дом казался крохотным, давящим, и на секунду Майклу стало клаустрофобически душно. Наверху кто-то двигался. Его родные просыпались.

Он поднялся по лестнице беззвучно, как боязливый зверек. Притворил дверь своей комнаты и услышал топот ног на лестничной площадке. Дед, бабушка, дядя Шон, тетя Рейчел. Все тут.

Сколько времени он отсутствовал? Один год? Два? Или несколько минут на рассвете?

Он забрался в постель и уловил запах Котт на простынях. Зарылся в них лицом и горько заплакал.

— Майкл! Майкл! Пора вставать! В школу опоздаешь.

А из кухни еле слышно донеслось:

— Куда девалась моя одежда? Кто взял мои брюки? — дядя Шон обнаружил давнюю кражу.

«Кто съел мою кашу?» — вспомнил он сказку о трех медведях и чуть улыбнулся. Как смеялась бы Котт!

В суматохе они забыли про него. Когда он спустился вниз, кухню заливало утреннее солнце, а вся семья, включая Муллана, ахала и охала, обнаруживая все новые пропажи.

— Моя лучшая сковородка!

— Яблочный пирог, который я испекла вечером!

— И никто ничего не слышал!

— Наверное, бродяга. Взял только одежду да еду.

— И мою лучшую сковородку!

— И никто ничего не слышал? Вы уверены?

Все дружно покачали головами.

— И собаки не залаяли, — тревожно добавил Пат.

— Мне показалось, что лошади что-то беспокоились, но, может, их напугал ветер, — сказал Шон, и темная прядь упала ему на лоб.

— Лошади! — хором закричали Пат с Мулланом, и оба выскочили в заднюю дверь.

Бабушка Майкла покачала головой.