Проживи мою жизнь - Терри Блик

– Обольстительно… А потом я спрошу его об Ольге. Слово за слово, успехи на работе, личная жизнь, неприкаянность, и потом – расскажи мне о своей жене?

Шамблен выдохнул:

– Это опасно.

Верлен сумрачно посмотрела на сжатые в замок побелевшие пальцы:

– Ничуть. Мы будем в людном месте – раз. Вы будете на хвосте – два. Он не посмеет причинить мне вред. Итак, у нас Ольга, Марта, две атаки, Екатеринбург, попытка проникнуть в программу с вирусом и ещё его дружба с Августом, которая тоже едва не обернулась большими проблемами. Если исходить из посылки, что Солодов имеет отношение к убийству Марты, вполне объяснимо, зачем он подкатил к Августу: используя сочувствие и мнимое разделение горя, можно легко узнавать о ходе расследования. Шесть причин. У нас шесть причин вытащить этого сукина кота за усы на свет!

Костяков нахмурился:

– То есть ты вообще все эти случаи увязываешь? Но у нас нет доказательств.

Директор вздохнула, обернулась:

– У вас есть другие предложения, как собрать доказательства?

Шамблен встал, подошёл близко, всмотрелся в глаза Майи, в которых дрожали солнечные блики:

– Мы не можем рисковать тобой.

Та отмахнулась:

– Я знаю, что вы меня прикроете. Если он виновен, то либо психанёт, либо ударится в бега.

Шамблен попытался развить мысль директора:

– Если же он настолько хладнокровен, что сумеет сохранить спокойствие, то мы прошерстим его компьютер, продолжим слежку. Будем копать, поднимем дело Ольги, найдём её родителей, узнаем, как они жили, чем всё кончилось, будем мониторить его сетевую активность. Может быть, вскроем квартиру.

Верлен нетерпеливо оборвала его:

– Да много что можно сделать, только это дольше. Надо, кстати, выяснить, куда делись вещи Марты прошлой осенью. Я вспомнила, что видела у неё кипу рисунков, на которых самые разные лица, пейзажи, были какие-то невнятные обрывки записок… Мне кажется, мы не смотрели их внимательно, потому что не знали, что искать. Нужно к этому вернуться.

Майя понимала, что сейчас не только отсутствие прямых доказательств подталкивает её на авантюру: «Я хочу, чтобы всё закончилось быстрее. Потому что я свихнусь от беспокойства».

– В любом случае без доказательств мы ничего не можем предъявить полиции. Поэтому в данный момент – только провокация. Высказанное в лицо обвинение. Думаю, вполне может получиться. В этой истории меня беспокоит только одно: если он следил за Орловой, не может ли он причинить ей вред. Как думаете?

Парни согласно кивнули головами.

Верлен сдержанно проговорила:

– Вот и я этого опасаюсь. Мы с вами защищены, нас много. Она – одна. Берегите её, мальчики. Ну что? По коням?

Шамблен улыбнулся:

– Раз ты у нас сегодня разведчик, тебе нужна маскировка.

Майя вскинула бровь:

– В смысле?

– В смысле, иди в бутик, в салон, что там с вами делают, что вы становитесь божественными? И, Май, пожалуйста, будь осторожна. Вдруг он бешеный…

Верлен подхватила сумку и распахнула дверь:

– Я виделась с ним в школе. Он, конечно, мерзкий, но на людях в руках себя удержать сумеет. Тот факт, что он не попался ни с Ольгой, ни с Мартой, лишь подтверждает, что он очень осмотрителен, осторожен и изворотлив. Или же он невиновен, и все наши заключения ошибочны.

Костяков брякнул:

– Но почему ты думаешь, что он пойдёт с тобой танцевать?

Девушка пожала плечами: несмотря на этикет танго, она тоже сомневалась, пойдёт или нет. Стала размышлять вслух:

– В прошлый раз он явно был ошарашен моим присутствием. Да, я уже была на милонге, что ты удивляешься? Как бы я тогда узнала? Так вот, если во всём этом дерьме замешан именно он, то ему непременно захочется подобраться ко мне поближе, как к Августу. Шансы высоки.

Шамблен грустно покачал головой, но ничего не сказал. Дождавшись, пока Костяков выйдет, придержала зама за рукав и тихо спросила:

– Анри… как ты думаешь, Диана… она может быть здесь замешана?

Тот пристально посмотрел в бездонные глаза, в очередной раз удивился силе танцовщицы, пробившей ледяной панцирь директора, неловко погладил побелевшие пальцы:

– Я думаю, что нет. Она присутствует только в одном эпизоде. Нет. Уверен, что нет.

Майя кивнула, отпуская его:

– Спасибо. Сергей прав, не делаю ли я ошибку, связывая все эпизоды? Я понимаю, что у нас опыт, интуиция, и вряд ли нам с тобой мерещится одно и то же, но…

– Нет, Май. Тут слишком много совпадений, чтобы быть разными делами. Слишком много… И я всё ещё думаю, что для тебя это слишком опасно.

– Но почему?

Шамблен чуть не ляпнул: «Потому, что ты влюблена, как кошка, и из-за этого можешь что-то пропустить. Эмоции, чувства, всё то, что делает тебя живой, это и может тебя погубить», но промолчал – именно эти увещевания здесь не сработают. Уже – не сработают. Просто легонько подтолкнул её к двери и тоже вышел.

Кортина

Где-то там, за пройденной гранью, и Марта, и Ольга – живы…

Серебристые кипарисы под затейником-ветром ласкаются к лучам заходящего солнца, царственно нисходящего к лазоревому ломтю моря. Звёздчатые блики на волнах, слизывающих беспокойное томление. Непоколебимые стражи-валуны вдоль берега, сурово ограждающие девушек, прячущих в свечах озябшую музыку, перелистывающих воспоминания. Они – в одинаковом сне, где опаляет жар от кудрей и губ, где не сбиваются с полукружия, и нога облегает другую по всей длине. Они выпускают из ладоней пушистую радугу, подставляя восходу мокрые руки, и ускользающая красота обнимает загорелые плечи.

Морозные поцелуи осени оставляют на щеках алеющий пепел, под бессонными глазами – дымчатость просинью, и всё светлее взгляд, и откинута назад гордая голова, и слышен штиблетный перестук по расколотой брусчатке в старинных изогнутых переулках.

И если совсем не хочется возвращаться в лукаво-пошлый мир, можно забраться на изломанную крышу, и посмотреть, как в осеннем, скользящем дожде отражается в мостовой красно-серый фасад, будто висящий в сетчатой пелене между ночью и сном. Но при этом не выпускать длинных, сильных пальцев, грея их в кармане или пряча за пазуху, притягивая туда, где облегает стремящуюся распахнуться грудь кружево заиндевевшей белизны.

И в гудящей толпе можно так пылко, остро-небрежно прикоснуться к плечу и отстраниться, храня безмятежность, но зная, что оставленный след будет гореть до вечера или до утра, пока неистовые губы не сцелуют его, подарив взамен сначала бешено стучащее, а потом бархатно шепчущее сердце: «Пока ты жива, всё возможно…».

И где-то далеко-далеко в хлопковых заплатках неба плещет, дышит музыка: «Всё остаётся. Так здравствуй, моя запоздалость! Я не найду, потеряю, но что-то случится возле меня, в этом мире кому-то осталась рваная осень, как сбитая выстрелом птица»[31]…