Союз летящих - Завацкая Яна

— Но что вы можете сделать? Операция все равно начнется.

Айри до сих пор не чувствовал никакой угрозы. Деревенская девочка с наивными чистыми глазами и такими же наивными представлениями о жизни. Конечно, надо ее передать в полицию как-то. Мустафа поможет… если только у него не отключен телефон по непонятной причине. Но он может ее элементарно скрутить. Кстати… Айри оценивающе взглянул на девушку. Почему-то сама мысль об агрессии в ее адрес представлялась отвратительной. Но если надо…

— Я ничего не могу сделать, — шепотом сказала девушка. Потом она выхватила свой клоунский дуэльный пистолет, и Айри увидел вспышку и ощутил жгучий удар под ребро слева.

Это было последнее, что он почувствовал в земной жизни.

Суд.

Алейн пришла в себя в камере.

К ней вернулось сознание — и одновременно навалился весь ужас мира, с которым, она это понимала, придется теперь существовать вечно.

Ей было очень плохо. Тело не было повреждено, если не считать красной полоски от пластикового жгута, которым ей зачем-то стянули запястья, пока везли сюда. Ее мучила лишь психосоматика — тошнота, головная боль. Алейн нагнула голову и попыталась стошнить — вышла мерзкая, горькая желчь. Смутно она помнила, что ее вывернуло еще там, в кабинете.

Она почти не слышала Союз Тайри, он оставался где-то там, далеко на периферии, словно за пеленой слышались неразборчивые голоса.

Она напоминала себе муху в янтаре, еще живую, дергающуюся муху, влипшую так неудачно в кусочек смолы. Душевный слепок Айри — человеческий слепок, и ужас его в последнюю секунду, когда он понял, его боль, его кошмар были этим янтарем.

— Ты че, перебрала, что ль? — послышался хриплый голос. Алейн повернула голову и увидела соседку по камере. Темно-рыжая крашеная девица в короткой юбочке. Проститутка… Алейн быстро машинально просканировала ее — это получилось и даже отвлекло от собственной боли. Девицу звали Джил, она и в самом деле промышляла как собственным телом, так и мелким мошенничеством, и сейчас ее взяли из-за какого-то козла, который заметил пропажу довольно большой купюры в номере, где они провели пару часов, и поднял визг…

— Вроде того, — ответила Алейн. Попыталась сесть, но голова у нее закружилась. Все же Алейн медленно села, опершись спиной о холодный бетон стены. Ужас снова захлестнул ее, заставив забыть о Джил. Та что-то говорила еще, Алейн не слышала.

— Ты че, ненормальная, что ли? По-английски-то понимаешь?

— Понимаю, — ответила Алейн. Очевидно, ее приняли за мексиканку. В какой-то мере она ею и была. По легенде. Галактика, а ведь сейчас ее на допрос потащат, что-то будут выяснять… и правильно. Она убийца. Все логично.

Никогда уже ничто не будет так, как раньше.

Щелкнул замок. В дверях стояла симпатичная девица в форме.

— Ты — на выход, — приказала она. Алейн покорно встала, подошла к ней. Голова болела нестерпимо, и тошнило, натуральная мигрень, но на ногах держаться она могла.

— Руки, — девица снова стянула Алейн руки жгутом, впившимся в запястья. Алейн не стала отключать ощущение. А может ли она это, собственно? Спазм сосудов головного мозга она сейчас никак не могла снять, не могла и очистить кровь от накопившейся гадости… Но ей и не хотелось ничего снимать.

Ее привели в какое-то помещение, где за столом сидел полицейский-мужчина. Перед ним лежал бесформенный кусок блестящего сплава, в который самопроизвольно превратилось оружие тайри. Алейн стояла против стола, со связанными руками. Ей было все равно. Полицейский спросил ее имя. Она не ответила ничего. Просто сил не было думать, какое имя назвать. И говорить ничего не хотелось.

— Где пистолет? Повреждение огнестрельное, хотя пулю не нашли — я вас спрашиваю, где пистолет? С какой целью вы убили господина Айри?

Алейн ничего не отвечала, на лице ее отражалась мука.

— Вот что, прекрати-ка дурочку играть, имя-то хоть свое можешь назвать? Ну? Сomo te llamas? — неуверенно выдавил он по-испански. Алейн так и не шевельнулась.

— Похоже, на психиатрическую надо отправлять, — пробурчал полицейский, — ладно, не мое дело. Забирайте ее.

Алейн конвоировали четверо, очевидно в связи с тяжестью совершенного ею преступления. Она почти не замечала окружающего. Ее везли в закрытой машине куда-то, потом вывели на свет, и свет ударил по глазам, потом вели по коридорам и лестницам.

За ней закрыли решетчатую дверь, с двумя охранниками у входа. Затем еще одну — в небольшую, теперь уже одиночную камеру. Оставшись одна, Алейн ощутила некоторое облегчение. В присутствии людей ее мучило сознание, что надо все-таки им что-то говорить, отвечать, что от нее чего-то ждут, а она не знает, что отвечать и как себя вести. Теперь оставался один только Ужас, и она — с Ужасом наедине.

В камере была койка, застеленная сероватым бельем, стул и стол. Освещение — тусклое, только искусственное, никаких окон. Алейн села на стул.

Мустафа, очевидно, нашел ее там. Ее — без сознания, и безжизненное тело своего босса. Теперь Мустафа не получит никаких инструкций, а Бэнки больше не будет проводить эту операцию, и вообще в связи с новыми проблемами скорее всего надолго забудет о Сьерра-Бланке. Операция предотвращена. Никакой радости от этого Алейн не ощущала. Даже наоборот, а не ошибка ли это?

Не надо было вообще ни во что вмешиваться… не надо было ничего делать. Лучше всего жить как Лий Серебрянка, сверкать, звенеть своей красотой, радовать окружающих, и… ничего не делать, ни во что не вмешиваться.

Потому что это неизбежно приводит — к убийству. И ты начинаешь вращаться в том же колесе, что Айри. Из любви к своим детям можно убить чужих, но ведь чужие тоже убивают, они же в самом деле многие уже в детстве идут в партизаны, участвуют в боях, и все ведь, абсолютно все оправдывают себя благими намерениями, и она сама, и Айри, и его боевики, и партизаны… Все якобы хотят, чтобы настала мирная жизнь без убийств, справедливая и милосердная. И ради этого…

Я не могу жить с этим, безмолвно сказала Алейн, закрывая глаза. Не могу.

Айри продолжал жить в ее душе, весь такой, как был, с его работой, с его любовью к детям, с его уверенностью в своей правоте, это он застыл там, застрял, и никакими силами уже нельзя было его оттуда удалить.

Алейн ощущала, что периферические сосуды сжимаются все сильнее, что организм лихорадочно сосредотачивает кровь в жизненно важных органах, но и там давление все падает… Психогенный шок, вяло подумала она. Пожалуй, до первого допроса я и не доживу. И не надо больше жить.

В этот момент она почувствовала, как чьи-то руки взяли ее за плечи.

Собственно, почему чьи-то. Это были руки Дьена. Он ничего не говорил, но каким-то образом держал ее за плечи. И пока это так — она не умрет. Она лежит в его руках. Он держит ее. С ней ничего не может случиться.