Охота на сурков - Ульрих Бехер

Глубокие складки на лице Джаксы — точно высеченные на сером камне руны.

И как по волшебству он уже в седле…

— Великолепный портрет старого… — Валентин не находил слова.

Я подсказал:

— Кентавра.

— Верно!

…Только на какую-то долю секунды взмывает на дыбы Мьёльнир, бьет копытами, но эго всего-навсего прыжки на месте старого кентавра, человека, слитого воедино со своим конем. И вот уже дивный — да, сказочно-дивный человек-копь ровным тагом двинулся вперед. Заключенный Тифенбруккер служил во время первой мировой войны в баварской коннице; он понимает толк в верховой езде.

«Фуггеров бастард» восторженно таращит глаза. Слетает злобно-насмешливая маска с лиц эсэсовцев, они глядят разиня рот, едва ли не благоговейно. Только у штандартенфюрера на самодовольном лице выражение нетерпеливого ожидания, которое, видимо, означает: дайте срок, Молот Тора рассвирепеет, и тогда старый кентавр расколется.

Каре затерзанных узников Джакса превращает в манеж. По никакой высшей школы не демонстрирует: ни шага, ни рыси, ни галопа, пи траверса, ни ранверса. Он сразу выезжает из каре и собранной рысью скачет по липовой аллее, по которой не так давно шел пешком.

Шарфюрер Мерцхаз:

— Куда это он скачет?

Три четверти часа назад на этой же аллее разыгралась обычная сцена. Двух из вновь прибывших увели за бункер, что по правую сторону, их никто не видит. Никто и не знает их здесь, этих двух бедолаг (как называет их Валентин), быть может, с них уже «спустили шкуру». Но того, кто в сиянии июньского солнца скачет по аллее, не до бункера, а лишь до хозяйственных строений по левую сторону и огибает их, скрываясь из виду, — того знают все. Сейчас в концлагере Дахау разыгрывается единственная в своем роде сцена: кентавр в синей куртке скачет по цветущей липовой аллее, словно мирный владелец поместья. Словно Дахау перенесен в иные времена. В те времена, когда здесь, в Дахау, было поместье, где мысли всех обитателей устремлялись к добру, а не к злу. (В этой формулировке обнаружилась крестьянская закваска бывшего депутата.)

Мерцхаз:

— Куда это он скачет, пес паршивый!

Либхеншль поднимает взгляд. Часовой-пулеметчик на ближайшей к главным воротам вышке, прижав к глазам полевой бинокль, перегнулся через перила: он держит всадника в поле зрения.

Джакса появляется с другой стороны длинного лагерного склада. Рысью скачет вдоль стены с колючей проволокой, приближаясь к погрузочной платформе, что стоит к стене под острым углом. Резко осадив коня, внимательно оглядывает длинную платформу; поворачивает, рысью объезжает ее; вторично осаживает Мьёлышра и легко приподнимается в стременах, да, истинный владелец поместья, проверяющий, все ли у него в порядке.

Но тут раздается гнусавый оклик штандартенфюрера:

— Эй вы, что вы там выведываете? И э-т-т-то называется высшая школа?

Шарфюрер Мерцхаз хватает свисток, подает сигнал часовому на вышке.

— Эй ты! — орет часовой с верхотуры и что есть силы машет всаднику: — Проваливай!

Но тот вовсе не собирается выполнять приказ, а тщательно осматривает прицеп грузовика, вплотную придвинутый к торцу платформы…

…Валентин отступил в розовые сумерки прозрачного «змеиного» абажура и достал с полки еще два кия… чтобы пригласить нас? Игра соло ему прискучила?

— Извините. Но мне придется наглядно продемонстрировать вам некоторые подробности.

— Подробности? — простонал за моей спиной дед. — А это о-бя-за-тель-но, Тифенбруккер?

— Думаю, да, иначе я не стал бы вас мучить. — Валентин положил на борт два кия параллельно друг другу. — А теперь взгляните, господа.

Я услышал, как завозился Куят. Уголком глаза увидел его тень. Теперь он, как и я, пристроился на ручке кресла.

— Сиди, сиди. Мне все видно, я ж дальнозоркий, как гриф.

— Представьте себе, что это две стены с колючей проволокой, — начал Валентин, указывая на оба кия. — Не забор, а именно стена, на ней высоченные, в четыре с половиной метра, бетонные столбы, отстоящие друг от друга на семь метров, и между ними натянута колючая проволока, верхушки столбов с изоляторами вогнуты вовнутрь, стало быть, к обитателям этой чудовищной клетки, по колючей проволоке проходит ток под высоким напряжением. За первой стеной — нейтральная четырехметровая полоса и затем — вторая степа той же конструкции. Здесь, — Валентин приложил третий кий к первому, под острым углом, в вершину которого поставил оба белых шара, так что они касались третьего кия и друг друга, — здесь продолговатое здание склада — в данное время в нем полно торфяных брикетов, нарезанных заключенными в Дахауских болотах и до погрузки высушенных на воздухе. Вплотную к торцу едва ли не пятидесятиметровой платформы, продолжая ее, поставлен прицеп. Не такой, как внизу, у Луциенбургской силосной башни, а удлиненный. С четырьмя двойными колесами, а его четыре борта опущены для погрузки брикетов, днище, как и сама платформа, усеяно торфяными крошками. Наездник еще раз проскакал вдоль платформы и прицепа, еще ближе к ним, и вновь осадил жеребца, чтобы осмотреть конец платформы, обращенный к лагерю: тот полого спускается к земле, точно въездные мостки в амбар, весь устлан землей и порос травой.

Часовой на вышке прижал к губам мегафон:

— Эй ты, гоп-гоп, проваливай отсюда!

Наездник будто не слышит.

— Эй, клоун! — угрожающе ревет мегафон. — Эй, кло-ун!! Проваливай!!!

Джакса возвращается не торопясь, элегантной рысью. (Валентин покатил красный шар вдоль третьего кия.)

— Очень мило с вашей стороны, что вы у нас освоились, господин Гагенбек и Гагенбек, — верещит штандартенфюрер, изображая на лице мягкий упрек. — Я, право, даже встревожился, ведь вы так близко подъехали к колючей проволоке! К проволоке под напряжением в тридцать тысяч вольт, если угодно знать!

— Благодарю! — рявкает Джакса.

— Кстати, где же высшая школа, которую вы сулили продемонстрировать почтенной публике?

Редкие смешки в группе эсэсовцев.

В ответ Джакса ставит Мьёльнира в леваду.

Поначалу тот рывком встает на дыбы. Штандартенфюрер непроизвольно отшатывается, да, он отступает на несколько шагов. Мерцхаз за ним: что дозволено помощнику лагерного коменданта, то разрешено и шарфюреру. Но вот жеребец подогнул задние ноги и застыл, подтянув передние; солнце золотит его брюхо. А к спине коня прирос, хоть и кажется, что парит в воздухе, его покоритель в синей куртке.

Либхеншль:

— И это все?!

Тогда Джакса решается на курбет.

— Прошу прощенья, но этого коню, не прошедшему дрессировки, не выполнить, — слышу я собственную реплику. — Курбет по всем правилам искусства состоит из шести прыжков, каковые…

— Это и мне известно, — прерывает меня Валентин спокойно. — Но трех ему удалось добиться.

…Трижды, продвигаясь вперед, прыгает Мьёльнир в леваде, не опускаясь на передние ноги. Но не к шарфюреру, который точно во сне нащупывает свой револьвер, а к Либхеншлю. И всяк видит: теперь, когда Молот Тора подобным образом замахнулся на штандартенфюрера, пришла его очередь побледнеть.

Незабываемое зрелище для заключенных: «обер-эсэсовец» перетрусил, отступил неверным шагом, поднял, защищаясь, хлыст. (Валентин: «Трогательная картина, должен вам сказать».) Но Джакса спокойно опустил жеребца на передние ноги.

— Уже лучше! — взвизгивает штандартенфюрер, «сверхчеловек» в нем осиливает недопустимый приступ слабости. — Уже лучше, господин Как-бишь-вас и Как-бишь-вас! Но когда же мы увидим обещанный забавный трюк?

— Трюк? A-а, за-бав-ный трюк! — отрывисто рявкает Джакса и повторяет, по на сей раз так тихо, про себя, что заключенные едва слышат: — Забавный трюк.

Он медленно расстегивает куртку, протягивает правую руку. Хлыст, который Либхеншль все еще держит над головой, точно сам собой переходит в руку всадника. Несколько бесконечно долгих секунд смотрит старый кентавр вниз, на человека в парадном мундире; мы, заключенные в первом ряду, затаили дыхание. На окаменевшем лице всадника, словно покрытом рунами, мы читаем мрачно-зловещее решение. И теперь еще сильнее засосало у нас под ложечкой, и быстрее забились наши сердца: возможно ли? Хлыст, который штандартенфюрер отдал из рук в руки заключенному номер Икс, обратившись в бумеранг, со свистом опустится сейчас на его собственную белесую физиономию? Окаменевшее лицо всадиика внезапно оживляется, не мрачной ли усмешкой? Но нет, Джакса весело щурится на солнце.

(Тут я внезапно вспомнил фразу из предыдущей книги. Фразу из того маленького завещания, которое оставил мне Гауденц де Колана, нацарапав его в дощатой уборной в Сильс-Марии. Аббат Галиани: Смерть неотвратима. Так почему бы нам не веселиться?)

Последующие события разыгрываются стремительно и с полной для всех неожиданностью.