Приключения Конана-варвара. Путь к трону (сборник) - Роберт Говард

Он с тревогой спрашивал себя, является ли хранитель прохода человеком; на ум ему пришли полузабытые легенды, слышанные им давным-давно. Но его сомнения оказались беспочвенными. В дверном проеме горел бронзовый светильник, тускло освещая длинный узкий коридор, уходящий в темноту. У его начала стоял человек, закутанный в черную накидку. Больше никого не было видно. Очевидно, жрецы в масках уже удалились по этому самому коридору.

Край накидки закрывал нижнюю часть лица стигийца, и поверх нее на Конана уставились пронзительные глаза. Левой рукой он сделал любопытный жест. Конан, не долго думая, повторил его. Но, очевидно, следовало изобразить нечто совсем иное: правая рука стигийца вынырнула из складок накидки, в ней сверкнула сталь, и его стремительный выпад пронзил бы сердце обычного человека.

Но он столкнулся с варваром, чьи инстинкты не уступали инстинктам дикой кошки джунглей. Едва только кинжал тускло блеснул в неверном свете факела, Конан поймал смуглое запястье левой рукой, а кулаком правой врезал стигийцу прямо в челюсть. Затылок привратника с глухим стуком впечатался в каменную стену, и череп его раскололся.

Конан застыл над поверженным врагом, напряженно прислушиваясь. Факел по-прежнему горел тусклым красноватым пламенем, и на двери плясали дрожащие, изломанные тени. Из темноты за ней не доносилось ни звука, хотя киммерийцу показалось, что где-то далеко впереди и внизу прозвучал гонг.

Он оттащил тело за одну из створок бронзовой двери, которая открывалась вовнутрь, а потом осторожно двинулся по коридору навстречу судьбе, предугадать которую он бы не взялся ни за что на свете.

Не пройдя и нескольких шагов, он в растерянности остановился. Коридор разветвлялся на два рукава, а он не знал, по какому из них проследовали жрецы в масках. Он наугад шагнул в левый. Пол под ногами шел под уклон, и плиты его приобрели чуть ли не зеркальную гладкость от множества ног, прошедших по нему. На стенах изредка попадались факелы, бросавшие вокруг трепещущий потусторонний свет. Конан с беспокойством подумал о том, а ради какой, собственно, цели возводились эти колоссальные сооружения и в какую забытую эпоху. Это была древняя, очень древняя земля. Никто не знал, сколько веков смотрят на звезды угрюмые черные храмы Стигии.

Слева и справа то и дело открывались узкие черные арки, но он упорно держался главного коридора, хотя в нем крепла убежденность, что он ошибся в выборе. Тишина казалась осязаемой, но киммерийца не покидало чувство, что он здесь не один. Уже не раз, проходя мимо черного провала арки, он ощущал на себе тяжелый взгляд невидимых глаз. Он остановился, уже собираясь вернуться к тому месту, где коридор раздваивался, а потом резко обернулся и выхватил нож. Нервы его зазвенели, как натянутые струны.

В устье туннеля поменьше стояла девушка, в упор глядя на него. Кожа ее цвета слоновой кости выдавала в ней стигийку из какой-то старинной благородной семьи, и, подобно всем женщинам ее народа, она отличалась высоким ростом и отличной фигурой. Ее пышные черные волосы были уложены в высокую прическу, в которой сверкал огромный рубин. Кроме бархатных сандалий и широкого пояса, инкрустированного драгоценными камнями, на ней ничего не было.

– Что ты здесь делаешь? – требовательно спросила она.

Акцент выдал бы его. Поэтому Конан стоял не двигаясь, являя собой мрачную фигуру в пугающей маске с перьями, кивающими сверху. Он окинул настороженным взглядом тени за спиной девушки и понял, что там никого нет. Впрочем, в пределах слышимости вполне могли притаиться орды вооруженных мужчин.

Она шагнула к нему, явно исполненная подозрений, но без страха.

– Ты не похож на жреца, – сказала она. – Ты – воин. Это очевидно даже в маске. Между тобой и жрецом существует такая же разница, как между мужчиной и женщиной. Клянусь Сетом! – воскликнула она, замерев на месте, и глаза ее удивленно расширились. – Готова поспорить, ты даже не стигиец!

Движением настолько быстрым, что глаз не поспевал за ним, он схватил ее за горло и легко, словно лаская, сжал его.

– Ни звука! – предупредил он.

Ее безупречная кожа цвета слоновой кости оказалась холодной, как мрамор, но в больших темных глазах не было и тени страха, когда она взглянула на него.

– Не бойся, – спокойно ответила она. – Я тебя не выдам. Но ты сошел с ума, если пришел сюда, чужеземец, в запретный храм Сета!

– Я ищу жреца Тутотмеса, – сказал Конан. – Он здесь, в этом храме?

– Зачем он тебе понадобился? – ответила она вопросом на вопрос.

– У него есть то, что украли у меня.

– Я отведу тебя к нему, – предложила она с такой готовностью, что он моментально исполнился подозрений.

– Не играй со мной, девочка, – прорычал киммериец.

– Я не играю с тобой. Просто я не питаю любви к Тутотмесу.

Он заколебался, но потом решился; в конце концов, он был настолько же в ее власти, как и она – в его.

– Иди рядом, – приказал он и, отпустив горло, крепко взял ее за запястье. – Но ступай осторожно. Одно неверное движение…

Она повела его по идущему под уклон коридору, все ниже и ниже, пока светильники не исчезли, и ему пришлось идти на ощупь в полной темноте, полагаясь не столько на зрение, сколько на слух и ощущение присутствия женщины рядом. Однажды, когда он заговорил с ней, она повернула к нему лицо, и он с содроганием отметил, что глаза ее светятся золотистым блеском. В голове у него зародились смутные подозрения и туманные опасения, но он упрямо шел следом за ней по лабиринту пересекающихся черных коридоров, в котором оказалось бессильным даже его чувство направления. Конан мысленно обругал себя за то, что позволил увлечь себя в эти темные подземелья, но поворачивать назад было уже поздно. И вновь он ощутил движение и жизнь во тьме вокруг, чувствуя, как зло и смерть жадно следят за каждым его шагом. Если только слух не обманывал его, он уловил легкое шуршание, которое то стихало, то вновь возобновлялось по короткой команде девушки.

Наконец она привела его в комнату, освещенную необычным канделябром на семь черных свечей, горевших жутковатым пламенем. Конан знал, что они спустились глубоко под землю. Комната была квадратной, со стенами и потолком, выложенными полированным черным мрамором, и обставлена на старинный стигийский манер. Он заметил эбеновую кушетку, накрытую черным бархатным покрывалом, и возвышение из черного камня, на котором стоял саркофаг.

Конан остановился в ожидании, глядя на многочисленные черные арки, зиявшие в стенах. Но девушка не сделала попытки двинуться дальше. Растянувшись с ленивой грацией на кушетке, она заложила руки за голову и окинула его призывным взглядом из-под длинных темных ресниц.

– Ну? – нетерпеливо осведомился он. – Что ты задумала? Где Тутотмес?

– Ни к чему спешить, – лениво отозвалась она. – Что такое лишний час – или день, год, век, если на то пошло? Сними маску. Дай мне взглянуть на тебя.

С недовольным ворчанием Конан стянул надоевший и неудобный головной убор, и девушка одобрительно кивнула, вглядываясь в его загорелое, покрытое шрамами лицо и горящие глаза.

– В тебе есть сила – большая сила; ты мог бы задушить бычка.

Он нетерпеливо переступил с ноги на ногу; подозрения его только усилились. Положив ладонь на рукоять меча, он внимательно вглядывался в темные арочные проемы.

– Если ты заманила меня в ловушку, – сказал он, – то ты не доживешь до того, чтобы порадоваться своей проделке. Или ты слезешь с этой кушетки и сделаешь то, что обещала, или я…

Голос у него сорвался. Конан смотрел на саркофаг, на крышке слоновой кости которого с забытым искусством древности было вырезано лицо его обитателя. В этой резной маске пугающе угадывались знакомые черты, и он вдруг с удивлением понял, что это: между ней и девушкой, раскинувшейся на кушетке, прослеживалось несомненное сходство. Она могла быть моделью, с которой неведомый скульптор вырезал лицо на крышке саркофага, но ведь он-то знал, что портрету исполнилось по меньшей мере несколько сотен лет. По лакированной крышке бежала вязь архаичных иероглифов, и, порывшись в памяти в поисках обрывочных знаний и полузабытых легенд, услышанных за годы странствий, он прочел их вслух и сказал:

– Акиваша!

– Ты слышал о принцессе Акиваше? – полюбопытствовала девушка на кушетке.

– Кто о ней не слышал? – фыркнул Конан.

Имя этой древней и прекрасной принцессы тьмы до сих пор жило в веках, хотя минуло уже десять тысяч лет с тех пор, как дочь Тутамона наслаждалась кровавыми пирами в черных залах древнего Луксура.

– Единственное ее прегрешение заключалось в том, что она слишком любила жизнь и все, с нею связанное, – сказала стигийка. – Чтобы обрести вечную жизнь, она заигрывала со смертью. Мысль о том, что она постареет, сморщится, усохнет и умрет, как умирают старухи, была ей невыносима. Она добивалась расположения Тьмы, как благосклонности ветреного любовника, и в подарок получила жизнь – жизнь не в том смысле, в каком ее знают смертные; она не могла постареть и умереть. Она ушла в мир теней, чтобы обмануть возраст и смерть…