Свет чужого солнца - Нэнси Кресс

— Да, это трудно — отрешиться от того, к чему привык. Никто из нас не способен научиться думать по-новому, потому что мы не можем выдвигать новые… гипотезы. — Она произнесла гедийское слово, которому в языке Кома не нашлось эквивалента, запнувшись, но только на мгновение. — А может быть, тебе и не надо менять свой взгляд на женщин? Ведь он вполне тебя устраивает. Доказательство тому — СуСу. И не был ли ты одним из тех доблестных братьев-легионеров, которые довели ее до теперешнего состояния?

Дахар снова ничего не ответил и услышал, как Эйрис перевела дыхание.

— Ты принуждал ее, Дахар? Принуждал? Ведь если ты силой взял ребенка…

— Я ни одну женщину не брал силой!

Эйрис промолчала. Ее мозг запылал почти осязаемым жаром.

Жрец вспотел. Какого черта он чувствует себя пристыженным? Его сбили с толку. Она нарочно выбрала эту тему — это очевидно, только что ей нужно?

Похоже, Эйрис хорошо подготовилась, а может, уже не раз с кем-нибудь спорила… Проститутка… Он гадал, что же она скажет дальше. С Белазир было проще, Дахар-наблюдатель отметил, что в эту минуту Эйрис казалась ему более чужой, чем геды.

— Ты когда-нибудь хотел женщину, которую не имел права желать?

Испытывал влечение к сестре-легионеру или к горожанке?

Даже мальчишки говорили об этом только шепотом — на тренировочном дворе или в вельде. Женщине, если она не проститутка, не пристало интересоваться такими вещами.

— Ответь, Дахар. Приходилось ли тебе желать сестру-легионера?

В нем вспыхнул гнев.

— Ты болтаешь о том, чего не понимаешь!

К его величайшему удивлению, Эйрис громко, искренне рассмеялась.

— То же самое мне сказала Джехан в вельде. Должно быть, так говорят учителя ваших легионеров, правда?

Конечно, это было так, но ее смех, который вдруг напомнил насмешки Тея, только распалил гнев джелийца. И это говорит она…

Эйрис перестала смеяться и вздохнула:

— О, Дахар. У вас нет ни ухаживаний, ни любви, ни настоящего секса…

Глупцы, вы сами себя обделили!

Несмотря на смущение и гнев, он расслышал в ее голосе ноты неподдельного сожаления. Она повернула кресло к выходу, но Дахар схватился за дверную ручку.

— Дай мне выйти, — велела Эйрис. Теперь в ее голосе звучал гнев — отражение гнева жреца. Она приготовилась к бою.

— Нет.

— Почему? Или ты собираешься взять меня насильно? Исстрадался без своих проституток, да? Когда ты был у них в последний раз? Неймется?

— Ты сама говоришь как проститутка!

— Почему?

Вопрос, заданный гневным, обвиняющим тоном, потряс его. Дахар вдруг осознал, что рассуждать о сексуальном поведении человека для Эйрис — то же самое, что изучать его анатомию. И если он сумел забыть все, что раньше знал о медицине, то сумеет забыть и все, что знал о сексе. Она хотела говорить обо всем откровенно, хотела, чтобы ее друг принял свободу секса, как принял предложенную гедами свободу духа.

Дахар вдруг почувствовал себя униженным, ибо понял, что был в ее представлении гибче, способнее, дальновиднее, чем на самом деле.

— Пропусти меня.

— Нет. Пожалуйста, Эйрис, не уходи.

Она услышала в его голосе что-то новое. Они долго стояли неподвижно, едва различая друг друга в темноте. Наконец она снова заговорила, и голос ее стал теплее и нежнее.

— Я хотела тебя. В Делизии мы говорим об этом откровенно. Но я… больше не делизийка. А ты больше не джелиец. И после той, первой ночи… Я хочу уйти. Дай мне выйти.

— Почему ты меня не боишься? — вырвалось у Дахара.

— Я боюсь.

Это противоречило всякой логике. Сбитый с толку, Дахар нажал на оранжевый круг. Эйрис сидела, зажав в кулаке искалеченный большой палец.

Вспыхнувший свет застиг ее врасплох. Она подняла голову. Слезы застилали ее глаза.

Дахар опустился на колени рядом с ее парящим креслом, Эйрис повернулась и обняла его за шею. Он ощутил упругость ее груди, прижавшейся к его груди, а ее рука оказалась на его уже упругом члене.

Так вели себя проститутки. Так же она вела себя со своими солдатами-делизийцами… Дахар отогнал мучительный образ прочь. Здесь не Делизия — Эр-Фроу. Измученный и опустошенный, бывший легионер все же нашел тогда верные слова. Но в ту, первую ночь, и сейчас навязчивая картина продолжала стоять перед его мысленным взором.

Эйрис то ли засмеялась, то ли всхлипнула и попыталась оттолкнуть его.

— Опомнись, жрец! Если мы станем любовниками, я навсегда останусь для тебя проституткой, а если нет, то рисковой бабенкой.

Он не совсем понял, что означают последние слова делизийского жаргона, но неожиданное желание захлестнуло его. Желание, и нежность, и жгучая страсть. И все вместе не шло ни в какое сравнение с физическим влечением.

Дахар потерял способность анализировать, он только вспомнил, что так же, как сейчас, в порыве желания, Эйрис отважно и в то же время нежно работала с приборами. В нетерпеливом стремлении познать сладость науки она словно ласкала все эти провода и батареи…

— Я никогда не любил просто женщину, не проститутку, — преувеличенно грубо сказал он. — Тебе будет больно. Тебе было больно в прошлый раз?

Эйрис покачала головой.

— Все было хорошо. Я ведь сама этого хотела.

Этого он тоже не понимал. Отогнав прочь призрак Келовара, Дахар поднял ее с кресла и перенес на подушки, в беспорядке разбросанные по полу.

48

Люди уходили в Стену и пропадали.

Деревья в Эр-Фроу стояли пыльные и неподвижные. Из-под купола больше не капал дождь. Не цвели цветы. Колючий кустарник, менее прихотливый, чем цветковые, не погиб, но потемнел и стал податливым. Острые сухие травинки торчали, словно частокол лезвий.

Кожная болезнь, с каждым днем поражавшая все новых и новых жителей Эр-Фроу, вызвала панику. Раньше люди ходили на занятия и потому знали, что все хвори — от бактерий. Они невидимы невооруженным глазом, а значит, их напускают злобные духи, обитавшие на Острове Мертвых. Но духи играли такую ничтожную роль в повседневной жизни Кома, что и джелийцы, и делизийцы склонны были относиться к ним не с мистическим ужасом, а со скептицизмом и злобой. Но грязевые повязки, целебные мази и прочие жреческие снадобья, тайком продаваемые джелийскими горожанами делизийским торговцам, не прекращали зуд.

Группа джелийцев остановилась на врофовой дорожке. Впереди стояла девушка, все еще сжимавшая в руках флейту, символ своей профессии.

Остальные подталкивали ее вперед, избегая, впрочем, касаться ее платья.

Сделав несколько неуверенных шагов, девушка поворачивалась и жалобно смотрела на толпу. На бледном лице ярко выделялись красные расцарапанные пятна.

— Отправляйся к гедам, — беззлобно, но настойчиво говорил кто-то. — В пустом доме всегда кто-нибудь есть.