Наследница царицы Савской - Эдхилл Индия

– Царица чего-то хочет от тебя. Наверное, со временем ты это выяснишь. Женщины глупы в военных делах, но коварны в интригах.

Царь засмеялся и сказал, что Веная слишком подозрителен и недоверчив.

– Для царского главнокомандующего это не так уж плохо, – ответил тот. – Прошу тебя, господин мой, будь осторожен, имея дело с женщинами.

Если бы он сам помнил эти слова и следовал собственному совету, теперь он не страдал бы от неизвестности и сомнений. Но, едва он увидел ту девушку, к ней устремилось его сердце.

«А разум последовал за ним», – сказал себе Веная. Со своим противником он не мог бороться ни силой, ни хитростью. Ведя эту войну, Веная боялся проиграть. Он боялся, что есть лишь один исход: плохой.

«Лучше бы мне ее не видеть! Если бы я не увидел ее, я был бы избавлен от этих мук. Лучше бы…» Но Веная оборвал мысли о том, что не желал бы ее видеть. Да, это спасло бы его. И в то же время уничтожило бы. «Чистое безумие – полюбить в моем возрасте, да еще и такую девушку».

Чужеземку, язычницу, к тому же годившуюся ему в дочери! «Нет, старик, скажи правду хотя бы самому себе: она годится тебе во внучки».

Но этот противник поверг великого полководца Венаю. Он оказался бессилен перед неистовым взглядом чужеземки. Поэтому теперь он стоял у ее ворот, нетерпеливый и не находящий слов, как юнец-пастух, ожидающий благосклонности своей возлюбленной.

– Он снова здесь, – объявила Хуррами, – спрашивает тебя. Сказать ему, чтобы уходил?

– Царский главнокомандующий? Не глупи, девица, я поговорю с ним.

Хотя Никаулис пыталась овладеть собой, у нее колотилось сердце, а по телу пробегала дрожь. Она встала и прошла к двери. Хуррами кинулась следом и преградила ей путь:

– Ты что, так и выйдешь к нему? И так быстро, словно тебе не терпелось броситься на его зов? Пусть подождет, пока ты переоденешься и заплетешь волосы. А еще можно подкрасить тебе лицо…

Качая головой, Никаулис попыталась обойти Хуррами.

– Веная прекрасно знает, как я выгляжу и одеваюсь. Я не буду играть в глупые игры. Либо я выхожу, либо нет. А теперь отойди. Я не хочу заставлять хорошего человека ждать.

Хуррами со вздохом отошла:

– Хорошо. Но жаль, что ты не позволяешь мне раскрыть твою истинную красоту. Никто не захочет жениться на воительнице.

– Пожалуй. Но и я не хочу ни за кого выходить замуж.

Никаулис быстро вышла, надеясь побороть собственное смущение из-за этих слов, наполовину правдивых и наполовину лживых. Ведь она знала, что Веная хочет жениться на ней, несмотря на то что она воительница. Он ничего ей не говорил, он даже руки ее не коснулся, но она знала, что он, несмотря на доводы рассудка и здравого смысла, желает ее. А ее, несмотря на принесенные клятвы, не оставляло равнодушной такое сильное желание.

«Но я не поддамся». Ее девственное тело могло не подчиняться, но воля все еще принадлежала ей. Лунные девы не выходили замуж, не отдавали себя во власть мужчин. Но ни один закон и ни один обет не запрещал ей говорить с Венаей, прогуливаться с ним или мериться силой и ловкостью.

«И ничего большего я не допущу. Между нами не может быть ничего, кроме дружбы. Нельзя позволять ему просить о большем». Если он никогда не произнесет этих слов, то не придется отказывать. А отказать пришлось бы. Она посвятила свое целомудрие богине, а свою верность – царице Савской, и не могла принести еще и третий обет, не разорвав узы чести первых двух.

Поэтому не следовало позволять Венае просить о том, чего он никогда не сможет получить. Не следовало позволять ему произносить эти слова, ведь Никаулис чувствовала предательское желание их услышать.

«Я не должен приближаться к ней». Но, когда Веная увидел, что Никаулис идет к нему, двигаясь изящно, словно дикая кошка на охоте, он понял, что не сможет следовать этому решению. Впервые желание одержало верх над здравым смыслом и железной волей. «И не будь ее воля столь же сильна, мы бы уже много раз позволили себе это безумие».

Никаулис остановилась перед ним. Она была с ним одного роста и смотрела прямо ему в глаза.

– Ты хотел видеть меня. Я пришла.

– Я рад.

Веная хотел сказать больше, но он не был Давидом Великим, чтобы от его песен женские сердца таяли, словно сладкий мед. Не был он и Соломоном, чтобы завоевать ее сердце мудрыми словами и остроумием. «Я простой воин и говорю просто».

Но казалось, что госпожу его сердца это не смущает, ведь так говорила и она сама. «Никто из нас не бросается словами, но за сказанное мы отвечаем».

– Ты улыбаешься, – заметила она.

– Я думаю о том, что сказал бы другой мужчина при виде женщины, затянутой в кожу, с мечом на поясе.

– Я слышала, что обо мне говорят другие мужчины. Они недооценивают противника – извечная ошибка глупцов.

– Ты права. Но ни одна женщина не выстоит против мужчины в бою.

Никаулис улыбнулась как воин:

– Думаешь, не выстоит?

Она вскинула голову. Серебряная полоска, защищавшая шею, блеснула ярко, словно гордый взгляд воительницы.

– Я не думаю, я знаю. Нет, я признаю, что женщины могут хорошо сражаться. Я не слепец и видел, как ты упражняешься со своим мечом и луком. Но, если поставить против тебя мужчину, столь же искусного в бою, придется тебе уступить его силе.

– Ты говоришь, что сила всегда побеждает искусство? – Никаулис твердо посмотрела на него своими ясными глазами. – И на что же ты готов поспорить, царский главнокомандующий?

Его вдруг захлестнуло странное желание – скрестить меч с этой девушкой, встать против нее и не сдаваться до победы одного из них.

– Или ты боишься бросить мне вызов, зная, что я могу тебя превзойти?

– Я не боюсь ничьего вызова. Что же касается ставки, пусть это будет поцелуй. – Слова сорвались с его языка прежде, чем он успел спохватиться.

Она молча смотрела на Венаю, а он – на нее. Главнокомандующий не желал покоряться буре чувств или брать свои слова назад.

– Ты молчишь, воительница. Боишься, что ставка слишком высока?

Та же самая гордость, что внушила ему эти слова, придала ей твердости.

– Я не боюсь мужчин. Ставка принята.

Бок о бок они прошли на площадку для воинских упражнений, которую Веная когда-то приказал разбить за оружейным складом. В это время суток там никого не было – именно по этой причине Веная выбрал такое время и место. Никаулис одобрительно кивнула. Никто из них не хотел, чтобы на них смотрели.

В центре плотно утоптанной площадки Веная остановился.

– Хочешь ли ты сдаться?

– Мы еще даже не обнажили мечи. Нет. Я буду честно сражаться.

– Хорошо. Я тоже. И не буду делать тебе уступок, хоть ты и женщина.

– И я не буду делать тебе уступок, хоть ты и мужчина.

Глаза Никаулис сверкнули в солнечном свете. Веная улыбнулся и достал меч.

– Сражаемся, пока не сдашься, – сказал он.

– Пока ты не сдашься, – засмеялась Никаулис, обнажая свой меч.

И они начали.

Металл звенел о металл. Выпад – отступление. После первых нескольких выпадов Веная понял, что легко добыть победу не удастся. И осознание этого ударило в голову, словно горячее вино. Очень давно он не встречал противника, по-настоящему способного помериться с ним искусством. Никаулис отвечала на каждый его выпад, на каждый взмах меча. Она двигалась быстро, проворная, как пантера, гибкая, как змея. Он двигался медленнее и походил скорее на быка.

Разворот, блокировка удара, снова разворот, выпад, разворот. Танец с мечами, неизменный и всегда разный. Сначала он думал, что его сила окажется более стойкой, чем ее проворство. Но во время поединка Веная постепенно начал осознавать, что она не уступит.

Она была хороша. Так же хороша, как он.

Выпад, отступление, шаг вперед, разворот. Под лязг железа о железо, все с той же силой. Ни один боец не давал другому ни мгновения передышки. Веная знал, что заплатит за это ссадинами и тупой болью в мышцах, но до этого было еще далеко.