Влюбленная Пион - Лиза Си

— Они хотели уничтожить все, что я так любила. Ког­да они забрали твоего отца и дедушку, я сразу поняла, что повелевает мне долг.

— Долг? Разве ты была им что-то должна? — спроси­ла я, вспоминая горькие слова бабушки.

Мама с удивлением посмотрела на меня.

— Я их любила.

Я старалась понять ее. Она вздернула подбородок.

— Несколько солдат насиловали меня, но этого им показалось мало. Они били меня рукоятками мечей, пока мое тело не покрылось ранами. Они били меня по животу, но не касались моего лица.

Пока она говорила это, на озере собирались туманы. Затем пошел моросящий дождь, а потом и настоящий ливень. Наверное, бабушка слушала нас, стоя на Наблю­дательной террасе.

— Мне казалось, что тысяча демонов тащат меня на­встречу смерти, но я проглотила свое горе и спрятала сле­зы. Из моего нутра полилась кровь, и тогда солдаты от­ступили назад. Они смотрели на то, как я, словно краб, ползла по траве. После этого они оставили меня. Агония была такой ужасной, что она пересилила мою ненависть и страх. Когда мой сын вышел из меня, трое насильников приблизились ко мне. Один перерезал пуповину и унес моего ребенка. Другой поднимал мое тело во время схва­ток, чтобы я вытолкнула плаценту. Третий держал меня за руку и бормотал что-то на свом грубом варварском ди­алекте. Почему они не убили меня? Они убили так много людей. Какое значение имеет еще одна женщина?

Это случилось в последнюю ночь Переворота. Мань­чжуры словно внезапно вспомнили о том, что они тоже люди. Солдаты сожгли хлопок и человеческие кости и использовали пепел для того, чтобы обработать мамины раны. Затем они одели ее в чистое шелковое платье, на­шли в кучах награбленного добра ткань и приложили ее между ее ног. Но их намерения не были так чисты.

— Я думала, они вспомнили о своих матерях, сест­рах, женах и дочерях. Но нет, для них я была трофеем. — Мама тревожно коснулась замков в складках своего пла­тья, и они зазвенели. — Они спорили о том, кто из них заберет меня. Один хотел продать меня в публичный дом. Другой собирался сделать рабыней в своем доме. А третий решил, что я стану его наложницей. «Она не безобразна, — сказал мужчина, который хотел продать меня. — Я заплачу вам двадцать унций серебра, если вы отдадите ее мне». «Я не отдам ее меньше чем за трид­цать унций», — прорычал тот, кто уже видел меня своей рабыней. «Она выглядит так, словно рождена для того, чтобы петь и танцевать, а не ткать и прясть», — рассу­дил первый солдат. Они все время спорили. Мне было всего девятнадцать лет, и это было самое печальное из всего того, что со мной произошло и еще должно было произойти. Меня продавали, как невесту десяти тысяч мужчин, и разве это так уж отличалось от того, как обыч­но торгуют женщинами, делая из них жен, наложниц или служанок? Разве меня продавали и торговались за меня иначе, чем при покупке соли? Да, я была женщи­ной и потому стоила даже меньше соли.

Я словно своими глазами видела то, что рассказыва­ла мама, и чувствовала то же самое. Следующим утром приехал высокопоставленный военачальник маньчжу­ров. На нем было надето красное платье, а к талии был привязан меч. Его сопровождала большеногая маньч­журка. Ее волосы были собраны в пучок, а на виске ви­сел цветок. Они были ищейками маньчжурского князя. Они забрали маму у солдат и отвезли ее в ту усадьбу, где она находилась прошлой ночью вместе со своей свекро­вью, наложницами и другими женщинами, разделен­ными со своими семьями.

— Четыре дня шел дождь и продолжались убийства, — вспоминала мама, — но затем выглянуло солнце. Оно чуть не сожгло город. Вонь разлагающихся трупов была невыносимой, но, взглянув вверх, мы видели вечное синее небо. Я ждала, когда меня осмотрят. Все женщи­ны вокруг меня плакали. Почему мы себя не убили? Потому что у нас не было ни веревок, ни ножей, ни вы­сокой скалы, чтобы спрыгнуть с нее. Наконец меня при­вели к той маньчжурке. Она осмотрела мои волосы, руки, ладони и пальцы. Через одежду она ощупала мои груди и потыкала в набухший живот. Затем она подняла юбку и посмотрела на мои «золотые лилии», которые говорили о моем статусе. «Я вижу, в чем твой главный талант, — презрительно бросила она. — Ты пригодна». Как женщина может поступать так с другой женщиной? Меня опять увели и оставили в комнате в одиночестве.

Мама подумала, что теперь она может совершить са­моубийство, но она не нашла ничего, чем можно было бы перерезать себе горло. Она находилась на первом эта­же и потому не могла выброситься из окна. Ей негде было искать веревку, но у нее было ее платье. Она села, оторва­ла подол, сделала несколько полос и связала их вместе.

— Наконец я была готова. Но мне нужно было сде­лать кое-что еще. Я нашла рядом с жаровней кусок угля, подняла его, попробовала на стене, как он пишет, и на­чала сочинять.

Когда мама произнесла первую строку своего стихот­ворения, у меня болезненно сжалось сердце.

Деревья голы.

Вдалеке я слышу печальный крик гусей.

Если б только кровь моя и слезы окрасили сливовые цветы...

Но я бы запретила им цвести.

Нет смысла в жизни, в сердце пустота.

И каждое мгновение — море слез.

Бабушка говорила мне, что мама писала прекрасные сти­хи. Но я не знала, что она была знаменитой поэтессой — той самой, которая оставила на стене это трагическое стихотворение. Я с изумлением смотрела на мать. Это стихотворение сделало ее бессмертной, как Сяоцин, Тан Сяньцзу и других великих поэтов. Неудивительно, что отец разрешил маме взять мою поминальную дощечку. Она была великой женщиной, и для меня было бы боль­шой удачей и честью, если бы она поставила на ней точ­ку. Так много ошибок, так много заблуждений.

— Когда я писала эти слова, я не знала, что останусь жива и что другие беженцы, среди которых было много мужчин, найдут мои стихи, запишут их, опубликуют и сделают их известными всей стране, — рассказывала мама. — Я никогда не хотела быть известной и боялась, что меня обвинят в том, что я гонюсь за славой. Ах, Пион, когда ты цитировала это стихотворение в зале Цветущего Лотоса, я чуть не задохнулась. Ты была един­ственной веной, по которой текла моя кровь, един­ственным ребенком, и я решила, что ты все знаешь, по­тому что ты и я, мать и дочь, так тесно связаны друг с другом. Я думала, ты стыдишься меня.

— Я бы никогда не стала читать это стихотворение, если бы знала. Я бы никогда не причинила тебе боль.

— Но я была так напугана, что заперла тебя в комна­те. С тех пор я все время раскаиваюсь в этом.

Я не могла не винить моего отца и дедушку в том, что случилось в Янчжоу. Они же мужчины. Им следовало спасать своих женщин.