Наказание и преступление. Люстрация судей по-Харьковски - Тарас Покровский

Определившись с главным виновным, далее вопросов почти не возникало. Зачем было изобретать велосипед, когда он уже давно был известен. Когда нужно было привлечь к кровной судьбоносной проблеме внимание масс, а это было главной задачей, требовалось действительно чрезвычайное происшествие в буквальном смысле вспышка года. Для этого очень хорошо подходило громкое, дерзкое и обязательно особо тяжкое выступление против врага, но обязательным условием было то, чтобы оно не выглядело безумной выходкой маньяка, а четко воспринималось общественностью, как акция несогласных. В этом деле принципиально важно было ярко продемонстрировать мотив этого поступка, проделать всё так, чтобы смысловое обоснование лежало на самой поверхности, и было легко доступным и однозначно читаемым для всех. Было очень важно дать всем понять и настоять на том, что данное действие направленно не против конкретных лиц, а исполнено сугубо против СИСТЕМЫ.

Пуля понимал, что СИСТЕМА в свою очередь будет противостоять данной задаче и пытаться любыми средствами упрятать, затереть настоящий мотив, стремясь преподнести все наоборот, выдавая акцию сопротивления отчаявшегося и загнанного в угол человека, за банальную, хоть и ужасающую уголовщину. Отсюда просматривалась логическая причинно-следственная зависимость — для достижения цели и нужного эффекта, с учетом обязательного присутствия в деле антидействия незаинтересованной стороны, приходилось изыскивать максимально жестокий и беспрецедентный вариант исполнения своей задачи, чтобы СИСТЕМЕ было тяжелее переформатировать ее в банальность. Вырисовывалась прямая зависимость- чем выше планка жестокости и ужаса будет в содеянном, чем ярче будет выражено царство зла — тем лучше будет для дела, и как говориться: "ничего личного…", "на войне, как на войне, и не мы эту войну начали…"

Со старта Пуле представился самым предпочтительным сценарий, при котором в какой-то праздничный или профессиональный праздник судей, или в день правосудия, или в день юриста, он произведет массовую акцию полной расправы над одновременно большим количеством судей, скопившихся в одном месте в одно время, пафосно чествующих друг друга, обреченно захлебываясь в собственном лицемерии. Это был бы идеальный вариант как раз того, к чему он стремился, но осуществление его было насколько подходящим по наполнению, настолько же сложным и по исполнению. Во — первых сложность состояла в выявлении такого мероприятия с большим количеством служителей Фемиды в одно время и в одном месте, во — вторых была очевидная проблема с обеспечением себя оружием для такой массовости, а главное было то, что он не собирался засвечиваться и так легко получать пожизненное заключение за эту акцию, или ответные 9 граммов в сердце. Пуля уже давно не боялся ответственности, но и сдаваться сразу же не входило в его планы. Кроме того он не исключал рецидива, повторения своей инъекции беспредела против беспредела для достижения пущей концентрации своего антидота в зараженные участки общества и его государственности.

Все эти продиктованные обстоятельствами рамки ограничивались еще одним очень важным условием- никаких помощников, соучастников и подельников. Все должно быть в тайне ото всех с минимальным привлечением помощи со стороны и без засвечивания реальных целей и лиц.

Определив вводные задачи, но находясь при этом в местах лишения свободы, Пуля тем не менее, сделал все возможное для продвижения вперед к ее исполнению даже из-за решетки. С помощью интернета и соцсетей он под разными предлогами создал настоящую мини агентурную сеть, мониторившую внутреннюю структуру и функционирование ряда районных судов города Харькова и отчасти областного апелляционного. Пуля взялся за сбор любой информации, касающейся интересующих его инстанций, даже косвенно он создавал базу данных по каждому объекту, где удалось внедрить своего информатора, как мозайку из пазлов основательно, вдумчиво и с душой.

Постепенно, сама задача и процесс ее исполнения для Пули превратились в увлекательную работу. Появился охотничий азарт, а по сути за долгие годы безделия за решеткой, он почувствовал себя опять в своей тарелке, как когда-то, давно занимаясь каким-то делом, он ставил для себя задачи, устанавливал вершины, а затем с огромным увлечением и энергией обязательно старался их решить и постичь. Истосковавшись по любимому занятию, Пуля совершенно не задумывался над моральной составляющей своей сегодняшней работы, и относился к ней, как к обыкновенной обязанности в соответствии с полученным назначением, но с повышенным уровнем осторожности и внимания. Параллельно этой работы им активно велась подготовка также физического и психологического состояния организма, ведь предстояло физическое исполнение очень непростой и не типичной для Пули задачи, но сдрейфить в последний момент он не боялся, об этом даже не было и речи. А в последнее время стало появляться даже нетерпение от желания по-быстрее перейти из подготовительной стадии к исполнению, но он тут же осаживал себя, призывая к максимальной степени сосредоточенности и внимания в ходе подготовки дела, где спешка была противопоказана.

Изредка, Пуля старался поставить себя на позицию лица незаинтересованного в своей войне, и по возможности, с максимальным уровнем беспристрастности взглянуть на свою вырисовывающуюся картину его телодвижений и намерений со стороны, добиваясь максимально объективного мнения. Таким образом он пытался отслеживать возможные появления во всей этой затее абсурдных или нелогичных моментов теперь уже со своей стороны. Он неоднократно не уставал отвечать самому себе на одни и те же вопросы: А правильно ли он делает? Имеет ли он на это право? Соответствует ли задуманное уровню проблемы? Не ошибся ли он с методом, с местом и т. д. А отвечая в очередной раз на вопрос: чем это поможет лично ему? и зачем это ему надо? Пуля продвигался все дальше и дальше в направлении понимания того, что он это делает не для себя. Он просто чувствовал себя ведомым кем-то могущественным без пояснения ему при этом конкретных мотивов, а учитывая, что подобное вмешательство он ощущал уже давно и неоднократно, еще со времен гибели в ДТП Сани Гвоздикова, то такие выводы не казались ему какими-то сумасшедшими. От части это напомнило ему так называемый интернациональный долг, то есть ситуацию когда какие-то силы посылали простого парня куда-то за тридевять земель исполнять там какой-то, не до конца понятный всем долг. И хотя этот простой парнишка ничего никому не был должен, он был вынужден далеко на чужбине, проливая свою кровь, ответственно проливать ее и другим, не требуя для этого объяснения мотивов и обоснований. Вот так, не мудрствуя лукаво, пытаясь размышлять как можно объективнее, Пуля приходил к окончательному восприятию и себя бойцом армии с особым поручением диверсионного характера для нелегалов-одиночек.

Поэтому, когда мозаичная картина одного из районных судов города в какой-то момент своего изваяния по Пулиной методике все таки проявила первые очертания искомого подходящего сценария проведения задуманной акции, а в ней в силу случайно сложившихся обстоятельств подразумевалось наличие жертв и не из круга вражеской касты, этот сценарий тем не менее не был отвергнут, так как солдату на гуманитарные моменты отвлекаться было не положено. И даже подвергая обязательным испытаниям на прочность и этот план действий, подтверждая стопроцентную исключаемость появления ситуации в будущем, при которой он мог бы позже пожалеть о его реализации, подвергая штучным сомнениям высокий уровень его жестокости, особенно в месте, где страдают по сути не винные люди, у Пули очень быстро в противовес всем этим сомнениям находились обоснования из личного архива. В конце концов в его случае, кроме него, тоже пострадали и его жена, и его ребенок, и его родители- буквально все, кто были ему исключительно дороги, и все они тоже были невиновны и непричастны.

Обнаружив этот сценарий пребывания еще на лагере, довершая отсиживать свой немалый срок, у Пули все вдруг мистическим образом стало удачно складываться. Не планируя досрочного освобождения, у него удачно получилось все таки увидеть небо без решеток на пятьдесят один день раньше, чем это планировалось по звонку. Жалко было только, что Пуля не пережил ту эйфорию, и то чувство счастья, о которых после стольких лет отсидки по идее, и по всей логике, так много говорили другие зэки. Он и сам за десять лет миллион раз представлял себе эти фантастические первые минуты, часы, дни пребывания на свободе. Но то ли под воздействием своей застегнутости, то есть сосредоточенности на предстоящем важном деле, то ли из-за внезапного наплыва на него ранее им не веданного дикого чувства одиночества в этом свободном мире, Пуля не ощутил не то, что какого-то счастья от освобождения, он наоборот, почувствовал дискомфорт и неустроенность своей жизни в новой, дикой для него среде обитания. Удивительным образом вся не слабая гамма новых ощущений, нахлынувших в связи с этой новизной, носила негативный характер. Кроме четкого понимания отсталости от жизни буквально во всем, начиная от познания таких мелочей как современные достижения техники и прогресса, даваясь диву сильным архитектурным и инфраструктурным изменениям родного города, из которого по сути он почти и не выезжал за все эти долгие годы, и заканчивая ощущением потерянности относительно своих старых знакомых, давно ушедших по своей жизни далеко вперед, кроме ощущения своей ненужности всему этому бешено вращающемуся миру, ведь абсолютно все вокруг опасаются и не доверяют человеку с клеймом прожженного уголовника, Пулю буквально накрыла угнетающая волна пустынного и чужбинного одиночества. Все, что связывало его с той, дотюремной жизнью, сейчас исчезло. Ирина с дочерью так и не нашлись. По одним слухам она, выйдя замуж вновь, уехала забрав естественно с собой Настю и свою маму, куда-то за океан, по другим слухам куда-то в Россию. В той своей квартире, в которой он до этого жил со своей семьей, теперь давно жили каким-то образом чужие люди, купившие эту жилплощадь у каких-то других чужих людей. Поняв, что он лишился даже своего угла, все, что когда-то здесь было родным: город, улицы, дом, двор для Пули в миг стало чужим и враждебным. В какой-то момент он себя поймал на мысли, что сегодняшний его статус вольного и казалось счастливого человека, но без Родины и флага, был более не уютным для него, чем вчерашний статус зэка, где в зоне все было понятно, привычно и казалось теперь своим.