Наказание и преступление. Люстрация судей по-Харьковски - Тарас Покровский

Но Кулю с первого раза это не остановило. Обжалованию это решение не подлежало, а попытаться уточнить его было в соответствии с УПК возможно, что он и поспешил предпринять. Ответ на это уточнение пришел относительно быстро, (Ухвала 643/8502/13-к от 05.06.13 г.), но своим содержанием обескуражил еще больше. Этим ответом на уточнение была точная копия первого судебного решения, того самого, которого Куля не мог понять до конца по смыслу, даже перечитывая его в пятый раз. Изменению в первичном документе, при появлении второго, подверглись только дата и номер, а неизмененными остались даже имеющие место орфографические ошибки и ошибки юридического содержания, на которые Куля лаконично указал в своем уточнении к заявлению.

Такой ход правосудия опять, кроме как издевательством, воспринимать было никак нельзя. Этот жест СИСТЕМЫ однозначно давал понять, что добиться правды и побороть ее было не реально, и что не стоит даже пытаться. Появлялось ощущение, что игра с ней шла не то, чтобы крапленой ею картой, а вообще, будто проходил якобы карточный поединок, но у Кули в руках были шашки.

Но и это, как оказалось были только цветочки. Ягодки Куля получил когда уже и не ждал. Отправив подобное заявление на пересмотр дела по вновь открывшимся обстоятельствам еще пятого мая из Запорожского СИЗО, он о нем уже и забыл. Но вот теперь в середине августа, когда он был уже давно ошарашен итогом такой же инициативы начатой из Харькова, Куля получил судебное решение, (Ухвалу 643/7637/13-к от 23.05.13 г.) уже другого судьи этого же суда на его то, запорожское заявление. Главный вопрос был не в том почему это решение шло к адресату так долго. Рекорды изумления побил тот факт, что это решение совершенно другого человека в мантии было той же копией, буквально третьим экземпляром для Кули того же судьи, который когда-то уже дважды отказал ему в пересмотре, отвечая на заявление и уточнение поданные им из Харьковского СИЗО. Эта копия была хоть и подписана другим судьей и имела чуть измененный первый абзац с вставкой фамилии другого человека, остальной текст в ней, буква в букву, абзац в абзац, до последнего знака был точно скопирован с теми же орфографическими и юридическими ошибками. Комментировать и что-то уточнять после этого наворота районного суда у Кули не было уже желания, так как смысла в таких телодвижениях не было никакого. Стало четко понятно, что этим путем перезапустить процесс по вступившему в силу обвинению его в краже, даже имея устный отказ главного обвинителя в лице Ташкова, не получится.

Забегая на перед, хочется отметить, что еще позже, через пол года и после появления решения кассационной инстанции — оставить приговор в силе, имея на руках уже официальный документ от Ивана, его чистосердечное признание, адресованное им на имя прокурора области, где он подробно описывает обстоятельства не изученные в итоге ни одним судом, при которых он оговорил Кулю, и при которых его настоящим соучастником в преступлениях был назван Мирошко, Куля еще раз попытал счастья в инициировании процесса пересмотра дела в связи с возникновением вновь открывшихся обстоятельств, послав принципиально другое заявление, обоснованное железобетонным аргументом, и… вновь получил отказ. Поражающе характерным в этом документе (Ухвала 643/1203/14/к Провадження; 1–0/643/2/14 от 31.01.2014) было то, что он представлял собой четвертую копию того же отказа, и того же судьи, который морозился от Кулиного заявления еще в мае прошлого года. Таким образом вскрылся поражающий факт того, что судья, получив последнее заявление, принципиально отличающееся от предыдущих тем, что здесь Куля уже опирался в своих аргументах не на какие-то никем не замеченные слова, а на конкретный зафиксированный документ в виде чистосердечки, копия которого прилагалась, даже не читал его. В четвертой копии отказа по-прежнему шла речь о тех же не выясненных и неконкретных словах Ташкова, сказанных им якобы на второй инстанции, а о его чистосердечном признании, возникшем уже почти через год после апелляции, не было ни слова. Кроме того на этот раз Куле запомнилась еще и неофициальная аргументация такой позиции правосудия: "Показаний Ташкова мало, чтобы инициировать пересмотр дела по вновь открывшимся обстоятельствам"! Превосходно! Получалось, чтобы посадить человека на 10 лет им этих показаний когда-то хватило, а чтобы теперь отпустить — мало! Сразу вспомнился прикол из репертуара выступлений "95 Квартала", когда они в очередной раз высмеивали выборочное правосудие в рамках осуждения Тимошенко Ю.В.: "…Отпустить — не посадить, там доказательства нужны…"

Добиться положительного результата в этом направлении через подачу заявления в суд на без обязательность прокурора, тоже не получилось. По этой линии Куля, жалуясь суду на бездействие государственного обвинителя, который в рамках своих должностных обязанностей и полномочий был обязан в любом случае инициировать расследование, услышав о том, что заявил Ташков, т. е. об обстоятельствах дела принципиально влияющих на результат обвинения, в своей жалобе просил суд разобравшись в ситуации, обязать прокурора провести положенное расследование. В ответ он получил такой же расплывчатый и необоснованный отказ в своей просьбе сначала от районного судьи, а обжаловав его в апелляционном порядке, дополучил то же самое и от коллегии апелляции.

Методам и приемам ухода их от законных правовых действий Куля уже не удивлялся. Все эти отмораживания СИСТЕМЫ от главной сути вопроса были для него не новы. Читать подобные отказы в виде "Ухвал от имени Украины", а на самом деле путанную и мутную абстракцию с юридическим оттенком, было очень сложно, и из-за этого просто малоприятно. Но когда читатель понимает, что происходит, и что это не простая муть, а хитрый и коварный ход правосудия, применяющего таким образом специальную методику выборочности своих решений то неизбежно у этого человека наступает момент горького отчаяния одновременно с констатацией бессилия рядового гражданина перед этой отравленной, торгующей жизнями людей, СИСТЕМОЙ.

Подбивая результаты всех своих уже затраченных усилий и оставшихся в теории возможностей отменить все-таки вступившую в силу часть приговора, в том числе и с использованием идеи пересмотра решения в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, Куля резюмировал только один последний путь — ждать решения кассационной инстанции, а после, если не случиться чуда, стучаться в Европейский Суд в Страсбурге, и добиваться пересмотра дела с помощью его решения.

Пережив время сильного жжения в груди от агонии чувства справедливости после апелляционного гамбита, все дальнейшие выходки судебной системы, Куля переживал относительно спокойно. Его уже мало что удивляло, он мало на что надеялся и мало во что верил. Если конкретизировать эти критерии до более узкого понятия, касающегося только Украинского правосудия и его личных отношений с ним, то можно было смело в описании тех же понятий убирать слово "мало". Куля уже не удивлялся правосудию и не верил, а из такой позиции надежде не бывать было в принципе. Он размышлял, конструировал и писал какие-то заявления, ходатайствовал на имя суда на полном автомате, имея привычку еще со свободы отрабатывать и дожимать все до конца в любом случае. Кассационная инстанция тоже, как и ожидалось, не торопилась со своими процессуальными действиями. Плюс ко всему, затребовав дело себе в Киев, и мурыжа после этого процесс еще 8 месяцев, она полностью парализовала шаги по параллельной линии, где предстояло д/с остальной части приговора.

Получив горькую пилюлю от коллегии апелляционного суда, а также от целого ряда судей, отморозившихся возобновлять дело по пересмотру приговора, от судей, защитивших и оправдавших незаконную бездеятельность прокурора, жизнь Кулина тем не менее продолжалась. Он продолжал так же дышать, видеть, слышать, но в целом он чувствовал явные качественные изменения его жизни, или его места, или его назначения в этой жизни… Что конкретно произошло с ним, или что происходило, он сказать пока не мог. Павел стал гораздо менее эмоциональным, он перестал вспоминать прошлое, сожалеть о настоящем и задумываться о будущем. Он почти перестал переживать о близких и не фантазировал более об Ирине, она для него как-то трансформировалась в какой-то сказочный и мифический образ. Он перестал заботиться о себе в принципе и во всех смыслах, он потерял интерес к чему-либо, и у него пропал страх что-то потерять. Страх, как чувство вызываемое инстинктом самосохранения, казалось перестал у него вырабатываться как таковой. Ему было все равно что ему есть, где сидеть, что будет с ним завтра, будет ли у него связь с внешним миром, и тому подобное… Его сердце теперь было занято только перекачкой крови, а душа глухо молчала. Его мозг был занят только насущной текучкой, что задействовало только 1–2 % его потенциала. Куле казалось, что он приобрел некую облегченную форму существования, сбросив впервые в жизни со своих плеч уже спорно нужный ему балласт. Ему действительно стало легче так жить после всех тех американских горок, которые ему преподнесла судьба за последние уже шесть лет, кинув в жернова СИСТЕМЫ. Он ложился на нару, закрывал глаза и видел пустоту. И если ранее такая картина у него и появлялась, то эта пустота или быстро чем-то наполнялась, или долго смотреть на нее у него не хватало терпения. Сейчас же, он находил какой-то резерв в себе и какой-то смысл подолгу всматриваться в нее без осмысления чего-либо и без анализа. Пустота теперь как-то притягивала его взор и удерживала, будто завораживая, в результате чего это было похоже на своеобразную медитацию, при которой замедлялись все процессы жизнедеятельности его организма, и при этом происходила перезагрузка программы его функционирования, что наверное и вносило ощущение легкости на пути к нирване.