В поисках христиан и пряностей - Найджел Клифф

Правитель Кочина отказался. Как и колаттири Каннанура, он не был другом великого и ужасного заморина и написал в ответ, что уже заключил с португальцами весьма выгодный договор. Письмо заморина и свой ответ он показал торговому агенту Португалии, который их скопировал и переправил адмиралу.

Видя, что его планы расстроены, заморин отправил посла к самому адмиралу. Посол заявил, что его господин желает только мира и дружбы, и хотя все беды проистекли от португальских факторов, которые сами навлекли на себя смерть, он готов вернуть все товары, которые христиане оставили в его городе. Правда, кое-что из них следовало вычесть в счет уплаты пошлин, которые задолжали христиане, и часть он передал в возмещение владельцу корабля, который сжег Кабрал; но можно назначить судей, которые бы решили, кто и что кому должен. Что до умерших, добавлял он, их уже не вернуть, хотя, если все подсчитать, христиане сполна отомщены за свои потери.

По мере того как флот приближался к Каликуту, адмирал и заморин обменялись экстраординарными депешами.

Да Гама не отвечал, пока не прошел Панталайини. Если заморин хочет быть с ним в добрых отношениях, наконец ответил он через наира, который плыл с ним из Каннанура, он должен сначала вернуть все украденные товары; на это у него есть только один день.

Крайний срок миновал безо всякого ответа.

Флот прошел в виду Каликута 29 октября и зловеще выстроился на горизонте. Вскоре под флагом перемирия прибыл новый посол. Одет он был в рясу монаха-францисканца и на борт вскарабкался с возгласом «Deo gratias!» [480]. Он был быстро разоблачен как мусульманин и извинился за маскировку, необходимую, чтобы получить разрешение подняться на борт. Приветствовав адмирала, он произнес несколько фраз в духе первого послания заморина, мол, адмиралу тут рады, далее последовали изложенные в письме условия. Он добавил, что португальцы не только потопили «Мири» с сотнями мужчин и женщин на борту, но они продолжают притеснять и казнить подданных заморина. Уж конечно, они получили достаточное возмещение за свои обиды.

По любым подсчетам, христиане получили свое, но да Гаму более не интересовали репарации. Он твердо вознамерился разорвать узы, веками связывавшие народы и страны. Он ответил, что не станет заключать какой-либо договор, пока все до последнего арабы, будь то живущие тут или гостящие, не будут изгнаны из Каликута: «испокон веков мавры были врагами христиан, а христиане – мавров, и они всегда воевали друг с другом, и потому вследствие этого никакое заключенное нами соглашение не будет действенным» [481]. Если заморин желает мира, заключил он, он должен никогда больше не пускать арабов в свой порт.

На возмутительные требования да Гамы заморин ответил сдержанно. В его стране проживает более четырех тысяч арабских семейств, указал он; среди них множество богатых и могущественных купцов, которые облагородили его королевство. Его предки привечали их столетиями и всегда находили их людьми честными. Как и его предшественники, он получил от них множество услуг; чтобы назвать лишь одну, они всегда ссужали его деньгами для защиты границ его владений. Если он вышлет их, весь мир сочтет это скверным и достойным осуждения поступком. Он никогда не совершит подобного вероломства, и адмиралу не следует его искушать. Однако он готов пойти навстречу португальцам любым достойным образом и посылает своих послов с выражениями величайшего желания мира.

Да Гама швырнул письмо наземь.

– Оскорбление! – прорычал он и велел схватить гонцов.

Пока шли дипломатические препирательства, португальцы деловито захватывали рыбацкие лодки и отнимали грузы у судов в заливе. Высокочтимый заморин решил, что с него довольно, что чужеземцы обращаются с ним как с человеком низшего звания, а сами ведут себя как кровожадные пираты, и послал другого посла с менее дипломатичным сообщением. Если португальцы желают мира, заявил он, то для него не должно быть условий, а если они хотят получить назад свои товары, он просит компенсации за убытки и урон, который они нанесли его городу. Для начала они должны вернуть все, что забрали с «Мири», который принадлежал его народу. Каликут, напоминал он португальцам, – это свободный порт: он не может помешать кому-либо приплывать сюда для торговли, как не может выслать ни одного мусульманина. Если адмирал того хочет, они придут к согласию. Но никаких гарантий он давать не намерен. Его королевского слова достаточно, и если чужеземцы в нем сомневаются, то пусть немедля покинут его порт и никогда больше не показываются в Индии.

Отбросив всяческую сдержанность, да Гама отправил гонца с объявлением войны. Если он не получит полного удовлетворения, грозил он, то в полдень следующего дня откроет огонь по городу. Заморину не следует утруждаться, посылая новых гонцов, разве только он готов назвать сумму, которую выплатит адмиралу. Он, простой рыцарь на службе у короля Португалии, как человек много выше индусского правителя. «Из пальмы, – взорвался он, – вышел бы король получше его» [482], и вдобавок присовокупил несколько издевательских замечаний о привычке заморина жевать паан.

Тем вечером, а это было воскресенье, европейцы подняли фоки и выстроили пятнадцать кораблей носом к берегу, чуть позади остались лишь четыре самых больших. Они быстро поняли, что заморин их ожидает: он велел возвести импровизированный частокол, подтащив к краю воды ряды пальмовых деревьев, которые должны были помешать высадке и принять на себя огонь.

Пока канониры перетягивали тяжелые орудия на передние палубы, они увидели, как на берегу подобно звездам вспыхнули сотни факелов. В их свете копошились фигуры, выкапывавшие ямы на берегу. Потом индусы притащили железные пушки и установили их в окопах, так что поверх песка торчали жерла.

С наступлением утра да Гама приказал передней линии кораблей бросить якорь как можно ближе к городу. Когда солдаты и матросы заняли боевые позиции, из укрытия за пальмами вышли ряды защитников. Их оказалось гораздо больше, чем кто-либо мог вообразить ночью.

Назначенный срок, полдень 1 ноября, прошел без ответа.

Адмирал сделал свой ход. По его приказу шлюпки разошлись по флоту, распределяя по кораблям пленных мусульман, захваченных за предыдущие дни [483]. На каждый корабль ссаживали по два-три человека, а также оставляли инструкции ждать, когда на стеньге «Леитоа Нова» появится сигнальный флаг.

Через час после полудня флаг подняли. На каждом корабле головы пленников просунули в петли, а концы веревок перебросили через реи. Отбивающихся людей повесили в виду города. Томе Лопеш видел тридцать четыре тела, подергивающиеся среди снастей, Маттео да Бергамо насчитал тридцать восемь.

Все растущая толпа на берегу смотрела на происходящее с ужасом. Флагман да Гамы и одна каравелла дали залп изо всех орудий по людям, заставив их разбежаться и попрятаться в укрытия. Остальные корабли также открыли огонь, и индусы бежали, ныряя в выкопанные ямы, пока вокруг них громыхали каменные ядра, и ползком спасались с пляжа. Европейцы выкрикивали им вслед издевки. Солдаты в песчаных укрытиях стреляли в ответ, но у них имелось лишь несколько старых бомбард со сбитым прицелом, и на перезарядку уходило драгоценное время. Корабли начали обстреливать их позиции, и один за другим защитники бежали в город. Смена подбиралась ползком, но уже через час пляж был совершенно покинут.

Тогда бомбардировка города началась всерьез. Каменные ядра с грохотом врезались в земляные стены и соломенные крыши домов у воды. Обезглавленные пальмы раскалывались, стонали и валились. Были убиты десятки мужчин, женщин и детей, тысячи бежали.

С наступлением сумерек да Гама приступил к новым мерам устрашения. Его приказы были криками переданы с корабля на корабль, и трупы спустили на палубы. Им отрубили головы, руки и ноги, и части тел отправили на флагман. Да Гама велел сгрузить их на одну из захваченных лодок. Лодку привязали к ялику, и одинокий матрос вывел ее подальше в залив, чтобы прилив прибил лодку к берегу.

В кровавой груде торчала стрела, к которой было привязано письмо адмирала [484]. На малаяламе да Гама советовал заморину повнимательнее посмотреть, какому наказанию он подверг людей, которые даже не участвовали в нападении на португальскую факторию, – людей, которые не были даже жителями города, а всего лишь их родичами. Адмирал клялся, что гораздо более страшная смерть ожидает истинных убийц, и добавлял, что цена христианской дружбы возросла: теперь заморин должен возместить им не только награбленное у португальцев, но и выплатить компенсацию за порох и снаряды, которые они потратили, чтобы обстрелом заставить его одуматься.

Искалеченные туловища повешенных португальцы швырнули за борт, чтобы их выбросил на берег прилив.