Прорвемся, опера! Книга 4 - Никита Киров

— Но вообще, в чём смысл? — спросил Устинов. — Почему зелёные глаза?

— Я же тебе показывал снимок того кабана, — я полез в ящик стола и достал газетную вырезку. — Ты же сам говорил, что ездил, видел тело подростка в петле с яркими зелёными глазами.

И тут Ванька вздрогнул.

— Сам же ты сказал, Василий Иваныч, — я разложил вырезку с фотографией чиновника на столе, — что отец у него был какой-то партийный бонза, который сейчас — замгубернатора, мы же с тобой проверили, это и был Игнатьев. Отец Ваньки, оказывается, а не просто однофамилец. У него было два сына, один — вот перед нами сидит, а второй в петле. Который с зелёными глазами. Того любили, этого нет, поэтому он и живёт отдельно.

Тут я говорил наудачу, но, судя по реакции судмеда, я угадал.

— Вот как, — Устинов покачал головой.

— Ты чё, ещё Костю на меня повесить хочешь? — Ванька поднялся, но снова сел. — Это подло, Паха.

— А как он в петле оказался, Ваня? — спросил я. — Сам полез или ты помог? Ты парень сильный, мог и запихать силой. Но почему? — я наклонился к нему ближе.

Ну, ещё одна догадка. Не зря я столько говорил с профессором и сам изучал всякие материалы. Не просто так произошла та давняя история.

— Может, из-за родителей? — спросил я. — Может, мать твоя говорила, смотри, какой ты дурной и косой, а у тебя брат какой красивый, с глазками такими зелёными, как…

Он как тигр прыгнул на меня, опрокинул стол и вцепился железными пальцами в горло. Я ухватился в его руки, но его быстро отцепили от меня и оттащили. Сан Саныч лаял и рычал, пока я его не угомонил. Пёс уселся на пол, виновато опустив уши. А судмед дрожал, глядя на меня.

— Вот как я угадал, — я потёр горло и кашлянул. — Раз так психанул. Из-за этого?

— Да поспорили мы с ним, — тихо сказал Ваня и продолжил безжизненным голосом: — На слабо меня взял, чтобы пофоткаться в петле. А я испугался, он сам полез, говорит, смотри как надо, трус косой, только ссышься и глухой… Он всегда меня обзывал, вот и тогда тоже. А табуретка сломалась, и он повис, хрипеть начал. А у меня нож был, что верёвку отрезать, но… Я увидел, как он висит и на меня смотрит, — он уставился перед собой куда-то в пустоту. — Хороший такой стал, не ругался больше, не обзывался, просто смотрел, а глаза менялись, остекленели. И умер, сразу спокойный такой стал, добрый. Люди когда так лежат, спокойные становятся, добрые… и глазки эти зелёненькие… становятся как у кукол… Сами люди красивые, Паха, очень красивые в этот момент, ты бы видел. Они лучше становятся… чем живые.

Не только у меня в животе прошёл холодок от таких слов, другие тоже поёжились. Но странно, ведь после столкновения с этой холодной, безжалостной и нелюдской логикой маньяка, мне пришло облегчение.

Ведь я понял сегодня, что убийства в первую мою жизнь на самом деле не прекращались. Они продолжались, ведь он нашёл другой способ убивать, и кто знает, может быть, до самой моей смерти погибали люди с таким оттенком глаз. Никто не чухнул, не нашел связь между жертвами и в серии убийства не вошли. А иные вообще списали под несчастные случаи, или, например, врачебные ошибки.

Он не искал славы, а просто хотел смотреть в глаза умирающим, если они были такого же или похожего оттенка, как у его трагически погибшего брата. Чтобы снова и снова переживать тот триггер детства. Сколько он убил в первую мою жизнь на самом деле?

Неизвестно, но судмедэксперт может действовать долго, не обнаруживая себя, ведь все трупы идут через него. И он знает, как убивать без следов. И если он говорит, что ничего криминального нет, то и на биохимию, гистологию и прочие исследования запросто мог отправить ткани и образцы органов совсем других трупов. А его заключение — считай что закон, ему верят и никто повторное вскрытие не будет проводить. Он же спец с огромным опытом работы. Уважаемый человек, а в будущем — медик высшей категории.

А не поймали мы его раньше за руку — потому что людей с зелёными глазами мало встречается в наших краях. Но многие из них, кто жил в этом городе, явно расстались с жизнью после встречи с ним. Он видел фотку, готовился, наносил удар, и потом сам же осматривал тело, писал заключение и посмеивался…

Самый опасный маньяк это тот, кто не ищет славы. Тот, кто не теряет осторожность с каждым убийством, а наоборот, начинают действовать более скрытно, изощрённо, учится, как себя вести, чтобы не попасться. И вычислить таких почти невозможно. Но я смог…

Может быть, хоть профессор его изучит, и это поможет дальше с расследованием подобных дел с такими опаснейшими типажами.

Но пока я не просто помешал этой бабочке. Сегодня я вырвал нахрен ей эти крылья, чтобы не махала ими, и всё шло своим чередом.

— Ладно, Ручку выпускаем, — проговорил Кобылкин, — а на его место садим этого. Эх, Ванька-Ванька, а я думал… а, неважно.

— Да… да! — вскричал вдруг судмед и попытался вскочить. — Это я их всех… Я! Довольны?

— Сядь! — рявкнул я и спокойно добавил. — Будем закрепляться проверкой показаний на местах происшествий. ночка предстоит долгая… Покажешь — кого, когда, как… Короче, сам в этой кухне варишься, понимаешь, что юлить ни к чему. Сотрудничай со следствием и зачтётся. Может, в СИЗО камеру тебе отдельную выбьем, чтобы до суда дожил. Ох, не любят там таких как ты… Ох не любят…

Вся бравада с маньяка вмиг слезла, как поддельная позолота с китайской игрушки. Он помрачнел и плечи его опустились. Дошло до него, что всё… Дальше будет не жизнь, а ад. Похлеще чем он устроил своим жертвам.

— Уведу, — сказал Орлов. — У меня-то глаза другого цвета, мне бояться нечего.

Сидели в кабинете в полной тишине. Сан Саныч уткнулся мне в ногу, я его погладил. Витька вернулся, закурил.

— А у меня сегодня какое-то настроение было, — сказал Толик, поглядывая на видак, который ждал его возвращения на работу, чтобы отремонтировали. — Какое-то