Королева викингов - Пол Андерсон

Торфинн не признал Хокона Воспитанника Ательстана своим королем. Он все еще продолжал величать этим званием Эйрика. Его власть над Оркнеями была крепка, он мог набрать немало вооруженных людей, но не имел никакого желания мериться силами с приплывшими к нему воинами. Скорее он рассчитывал получить благодарность и, возможно, богатство. Они с Эйриком вскоре стали друзьями. Уже первым же летом братья Торфинна Арнкел и Эрленд отплыли со своим гостем в набег на Шотландию и Северную Англию.

В набеге участвовал и Гамли, старший сын Гуннхильд.

А сейчас, на второе лето, ушел в море и ее второй сын Гутхорм.

А Гуннхильд осталась на берегу. Она, привыкшая встречаться со знатными людьми всей Норвегии, с путешественниками, обошедшими весь известный людям мир, а также — да — со своими шпионами и ведьмами, она, не так давно носившая золото, шелка и тончайшее полотно, пившая вино, в то время как скальды пели, сказители славили богов и героев, вожди говорили о том, что им предстояло сделать, — теперь она жила в грязных комнатах или сложенных из кусков дерна лачугах среди мужланов и их баб, способных к размышлениям не в большей степени, чем любая племенная кобыла из стада. Если бы она делала это не ради детей, то сошла бы с ума. Но неужели в ее жизни не должно быть ничего иного?

Если бы она могла вести такую же жизнь, как мужчина, самолично водить людей в бой и сражаться в первых рядах, как воительницы древности… но это сказки, которые годны лишь на то, чтобы рассказывать их детям возле домашнего очага. Она была способна посылать свою душу в полет над миром, чтобы видеть, что делает Эйрик, могла в телесном облике варить зелья против его врагов, но здесь она не имела никакого укрытия, никакого логова, не имела сколько-нибудь продолжительной свободы от глаз, ушей и языков окружающих людей. Она ездила верхом по окрестностям и видела брочи, кэйрны, кромлехи, менгиры и курганы — все это в изобилии было рассыпано по стране. Благоговейный страх перед древностью и неизвестностью холодил ее кровь. Она стремилась — не меньше, пожалуй, чем в молодости, обрести своего возлюбленного, — узнать, не могла ли она призвать этих призраков, пробудить спящие под этими знаками силы. Но она не имела никакой возможности остаться с ними наедине.

Да, зимы на островах были непроглядно темными и часто бурными, но в это время по крайней мере здесь находился Эйрик. А у Гуннхильд тогда был не только ее жеребец, но, что гораздо важнее, мужчина, который считался с нею. Самое его возвращение, новости, которые он доставил, — и добыча — очень волновали ярла Торфинна. Мужчины разговаривали горячо. Гуннхильд выжидала достаточно времени и, когда считала это удобным, начинала задавать вопросы. А потом, обдумав полученные ответы, обсуждала все это со своим мужем.

Именно так она узнала, что молодой король Эдмунд Английский умер — был убит — примерно тогда же, когда они с Эйриком прибыли на Оркнеи. Но перед тем он успел прогнать двух ирландских норвежцев, захвативших власть в южной Нортумбрии, которая ранее именовалась датским королевством Йорк. Область сразу же впала в кровавый хаос. Эдред, брат Эдмунда, смог вернуть ее под свою власть, но положение там все же осталось неспокойным. Большинство населения южной Нортумбрии было приезжим — из Норвегии и Дании. Из тамошних жителей никто и никогда не знал на самом деле того мира, который Альфред и Ательстан принесли лежавшей дальше к югу области Данело.

«Разыщи их вождей, — посоветовала Гуннхильд Эйрику. — Давай им обещания, заключай сделки. Мы должны получить там прочную точку опоры». А потом она в подробностях рассказала ему, как, по ее мнению, это лучше сделать.

А потом он снова ушел, и он, и Эйнарсон, и их флот, и потянулись эти томительные месяцы. Ушел Гамли, ушел Гутхорм. Ей оставалось лишь ждать их.

Нет, сегодня она должна была увидеть более широкое пространство, чем горловина залива. Правда, открытого моря нигде поблизости не было. Со всех сторон горизонт ограничивали острова, шхеры и рифы. Однако за Вороньим мысом берег заворачивал к западу. Видимый оттуда восточный мыс, уходивший вправо, почти дотягивался до Шапинсэя, зато почти все, что имелось на севере от этого места, скрывалось за горизонтом. Стоя на Вороньем мысу, она могла смотреть на волны и слегка пританцовывать, чтобы ни один остававшийся вдали наблюдатель не смог распознать движений ее тела под развеваемым ветром плащом, могла петь вполголоса, чтобы никто не смог ее услышать, и позволить световым бликам, играющим на волнах, ослепить ее до боли в глазах, и, если ей удастся, хоть на несколько мгновений остаться наедине с волнами и светом. Тогда ей хватило бы сил вывести свое сознание из тела, и, возможно, оно смогло бы полететь с ветром, словно тень заклинания, чтобы найти Эйрика и прошептать ему на ухо пожелание удачи.

Впрочем, когда Гуннхильд подошла к намеченному месту, ее хрупкая надежда рухнула. Она увидела человека, сидевшего за высоким можжевеловым кустом, в самое последнее мгновение. А он, заметив королеву, поднялся на ноги; стройный мужчина, сильно опиравшийся на посох, чтобы помочь хромой ноге. Хотя человек был еще далеко не стар, лицо у него было изможденным, а волосы полны седины. Она сразу узнала Дага Эудунарсона, скальда Эйрика, жившего при короле много лет и пожелавшего следовать за ним в неведомое бесприютное будущее. В прошлом году, сражаясь рядом с королем, он получил удар мечом, после которого почти не владел левой ногой.

— Приветствую тебя, королева, — сказал он со своим обычным серьезным видом. — Не случилось ли чего-нибудь, что ты осталась в одиночестве? Могу ли я чем-нибудь помочь тебе?

Гуннхильд с удивлением поняла, что не может найти в себе силы попросить этого человека уйти прочь. Подавив приступ горестного недовольства, она ответила:

— Я хотела подышать чистым воздухом. А что привело сюда тебя?

— Мне захотелось покоя и тишины. Поэма, которую я творю, складывается труднее, чем все, что я создавал прежде, сам не знаю, почему. — По выражению лица скальда и по тому, как он тяжело опирался на посох, Гуннхильд поняла, что боль, постоянно терзавшая его, сегодня была особенно сильна. Но все же он улыбался. — Но, королева, твое присутствие вдохновит меня. Я, конечно, не хочу сказать, что ты должна остаться здесь со мной, даже если не хочешь того.

Гуннхильд ощутила легкую дрожь волнения. Порой поэма могла означать больше, чем любые слова.

— О чем твои стихи? — спросила она; ее голос почти слился с воплями морских птиц.

— В ней будут восхваляться деяния моего короля, совершенные в нынешних странствиях. Я закончу ее, когда он возвратится.