Легионер. Век Траяна - Александр Старшинов

— Прим! — донеслось из сада. — Ты закончил штукатурить? Ты мне нужен.

Голос явно принадлежал Биарде, хозяйке.

— Если закончил, иди копай грядку.

Прим отложил доску.

— Одной стены хватит? — спросил начинающий седеть раб.

— Вполне.

Он ушел, не преминув глянуть на пергамент. Приску показалось, что Прим снисходительно хмыкнул.

— Как? Получается? — Кориолла сделала попытку оглянуться и посмотреть набросок.

— Нет! — Приск отшвырнул доску.

— А в чем дело? — теперь она уже полностью повернулась. — Может быть…

— Мне нужно обнаженное тело!

— Что?

— В ткани я ничего не вижу. Мне нужно нарисовать тело обнаженным. А потом уже складки.

Кориолла растерялась, потом начала краснеть.

— Ты серьезно?

— Все художники так делают. — Он, правда, не знал, так ли это. Но сказал уверенно, с апломбом.

Она выглянула из пристройки.

— Сколько тебе нужно времени? — спросила совершенно серьезно, без кокетства.

— Четверть часа. Может быть, половина.

Девушка повернулась к нему спиной, сбросила на пол столу, следом полетела туника. Ни набедренной повязки, ни нагрудной Кориолла не носила.

— Давай.

Он смотрел на нее и чувствовал, как запылало лицо, будто он сидит у костра, а пламя так и пышет. А что творилось внизу, под туникой…

— Четверть часа! — напомнила Кориолла и слегка тронула босой ногой лежавшие у ног тряпки, как трогают воду в озере перед купанием, проверяя, не холодна ли.

Приск схватил вторую доску и принялся рисовать.

Уголь так и летал по поверхности. Теперь он разобрался, в чем дело. Он отчетливо видел наклон плеч, линии бедер, поворот спины. Почему-то вспомнил Мевию. Он даже подумал, что хорошо бы нарисовать на другой стене бой женщин на арене, но тут же отверг эту мысль — нет, не для этой комнаты. Ах, если бы написать Кориоллу нагой, этот изгиб спины и эти рефлексы зеленого на нежной, не тронутой загаром коже.

— Скоро? — Ее рука начала подрагивать от напряжения.

— Готово! — объявил он, берясь за краски.

Корнелия присела, подбирая тунику, и так, сидя, не распрямляясь, натянула на себя серую домотканую рубаху, потом закуталась в столу. Приск вдруг увидел, что она вся заливается краской, запоздало сообразив, что сделала нечто совершенно недопустимое.

— Ты очень-очень красивая… — промямлил он.

Она медленно поднялась, будто цветком выросла под жарким весенним солнцем.

Ничего не ответила, встала в нужную позу, оранжевые складки окутали фигуру. А он все еще видел сияние нежной кожи, поворот обнаженных плеч.

Приск принялся спешно лепить красками форму — складки оранжевого, алебастр согнутой в локте руки и шеи.

— У тебя кожа как будто мрамор, положенный в воду.

— В воду? Почему в воду?

— Не знаю. Так показалось.

Он торопился, кистью собирая складки на бедрах и распуская их к подолу. В оранжевом мелькали лиловые тени, на изгибах вспыхивало невидимое солнце. Белая полупрозрачная ткань шарфа летела по воздуху, и в ее складках сиял бледно-зеленый свет, как цветы асфоделей, цветущих на берегах Стикса. Розовая ступня приподнимала край платья, и Гай оплел ее узорными ремешками несуществующей сандалетки.

— Хочешь перекусить? Уже полдень давно миновал, — сказала Кориолла.

Она уже не позировала, а сидела у него за спиной, наблюдая, как он работает. Сидела так близко, что ее дыхание иногда касалось его щеки. Он как будто очнулся и увидел, что солнце давно переместилось, ушло из окна восточного и уже вовсю светит в южное.

В пристройку заглянула хозяйка, запоздало сообразив, что оставила юную дочку в обществе не самом подходящем.

Но все вопросы у нее сразу выскочили из головы, лишь увидела она свою новенькую оранжевую столу и шарф небрежно накинутыми поверх домашней туники дочери.

Что тут началось! Вопли! Визг! Обвинения чуть ли не в воровстве. И в итоге — стола и ажурный шарфик были самым жестоким образом отобраны. Не помогли оправдание и демонстрация фигуры Прозерпины в образе Весны (или Кориоллы в образе Прозерпины?).

В итоге Кориолла так и осталась в пристройке — правда, уже без роскошных тряпок.

Фон Приск решил сделать почти монохромным, чуть светлее поверху, темнее внизу, где в зеленую краску Приск немного добавил синего. Бронзовый рог изобилия он набросал с бронзового начищенного кувшина, который девушка любезно согласилась подержать в руках. Приск подумал и нарисовал правую руку протянутой в сторону. Изящным жестом его Примавера срывала белый цветок, чем-то похожий на ветку сирени, той, что благоухала под окном, только сирени белой. Уже когда солнце переместилось в окно западное, Приск добавил оранжевые и желтые звездочки цветов.

Вечером хозяин лично пришел звать гостя к столу. Увидев эскиз, так и застыл с открытым ртом.

— А зачем… — спросил он, протягивая руку к нарисованной девушке с охапкой цветов.

— Что зачем? — не понял Гай.

— Зачем ты пошел в легион? — Корнелий, как завороженный, по воздуху обводил фигуру рукой, не смея коснуться красочного слоя. — Кажется, что под тканью я так и вижу ее попку.

Потом, сообразив, что Кориолла здесь, смущенно фыркнул.

— Ты бы мог расписывать богатеям покои и стать миллионером.

— Не стал бы, — ответил Приск.

— Почему?

— Я не грек.

— Ну так назовись греком!

— Назваться? Я что, должен отказаться от своего имени?

И вдруг сообразил, что, поступая в легион, он именно так и сделал. Правда, теперь он вернул себе потерянное имя.

— Ладно, парень, как знаешь. Давай смывай с себя краску и к столу.

Закат уже едва-едва освещал небо на западе, Гай сидел с Кориоллой на крыльце.

— Ты здорово рисуешь. И ты нигде не учился? — принялась допытываться девица.

— Немного… Но не это главное. Знаешь, когда был маленький, в соседнем доме жил художник. Он показывал мне удивительную картину. Люди на ней были как живые. И сад как живой.

— Он был богат?

— Нет… — Приск покачал головой. — Он просто писал картины. Говорил, что это самые лучшие картины на свете.

— Почему?

— Потому что это его картины. Каждый художник любит свои картины больше всего на свете.

— Как женщина своих детей, — улыбнулась Кориолла.

Рядом с ними на каменных ступенях стоял фонарь с оплывающей сальной свечой. Вокруг него плясали две мохнатые черные бабочки, а в кустах сирени щелкал, как сумасшедший, соловей.

— Прямо как в буколических стихах, — улыбнулся Приск.