Легионер. Век Траяна - Александр Старшинов

— Так ведь признают потом брак и детей…

— Не отдам, сказано, в полюбовницы, и не проси.

— А коли трибун посватается?

— Так трибунам жениться можно. Трибуну отдам, — усмехнулся Корнелий.

Шутка вышла горьковатая: трибун, оно, конечно, жених завидный, если латиклавий — то вообще юнец, если из остальных пяти, то постарше, но все равно человек молодой, около тридцати, в самой, можно сказать, силе, да только никто из них не женится на дочери ветерана, поселившегося в провинции. Латиклавий — тот вообще сенаторский сынок, а другие трибуны — из всадников, опять же по цензу должны иметь состояние не меньше четырехсот тысяч сестерциев. Поговаривали, правда, что пора бы разрешить жениться центурионам, — все они люди немолодые, лет двадцать оттрубившие во славу Рима, и, когда выйдет им отставка, поздновато бывает думать о семье. А приблудной девкой в канабе с незаконными детьми не всякая приличная женщина согласится жить. Пока разговоры эти всячески пресекались, мысль позволить центурионам стать людьми семейными казалась приверженцам традиции ужасающей крамолой, покушением на саму божественную Дисциплину.

— Я через два года в отставку выйду, — сообщил Валенс, глядя на девушку, что теребила обеденную салфетку, вместо того чтобы отправлять в рот кусочки свинины.

— Вот через два года и женишься, — отрезал Корнелий.

— Так обещай ее мне.

Обычно сватали невесту никак не раньше чем за год. И то, что Валенс просил ждать два года, было вроде как против обычая, но Корнелий, хотя и помрачнел, все же сказал:

— Обещаю. Но только два года, не больше.

— Приск! — повернулся центурион к новобранцу. — Ты — свидетель, что Корнелия теперь моя невеста.

— Ты меня забыл спросить! — вдруг подала голос девушка и в ярости отшвырнула салфетку.

— Что?! — как центурион, так и отец просватанной опешили от подобной дерзости.

— Валенс, я тебя всегда уважала и любила. Но как старого друга отца. Замуж за тебя не хочу! — Кориолла говорила все тише и тише, пунцовея. — Ты — старый. Вон как мой отец уже…

— Корнелия! — возмутилась мать.

— Молчи! — одернул отец.

— Что ж, тебе юнец нужен? — прищурился Валенс. — Как Приск?

— Мне нужен тот, кого полюблю, — сказано было уже шепотом. Но на Приска она успела бросить выразительный взгляд.

— Замолчи, Кориолла!

— И не подумаю! — вдруг выкрикнула она, надсаживая голос, прорываясь сквозь навалившееся онемение.

— Ты мне обещана, — сказал Валенс строго. — И не такой уж я старый, мне сорок только по весне исполнилось. Я в легионе с семнадцати.

— Отец!

— Все, дело решенное!

Кориолла вскочила и кинулась вон из столовой.

— Ничего, пусть артачится, — усмехнулся Валенс. — И не таких объезжали.

Приск во время этой сцены старательно делал вид, что пьет из кубка, хотя кубок давно опустел. Он не знал, стоит ли ему вмешиваться или лучше молчать.

Гай вышел во двор. Кориолла стояла на ступенях, накинув поверх легкого платья подбитую мехом накидку и всунув ноги в сандалиях в меховые просторные туфли. Услышав шаги, она обернулась.

— Он меня все-таки продал! — У Кориоллы дрожали губы. — Сначала заставят зубрить «Энеиду». А потом в рабство… Клялся, что не будет, и вот… вот… — Она замотала головой и вдруг закусила костяшки пальцев на левой руке — чтобы не разрыдаться.

— Валенс — хороший человек, справедливый, — пробормотал Приск, пряча глаза и заливаясь краской.

— Знаю… — ответила Кориолла, сглатывая ком в горле, — обида никак не проходила. — Но я его не люблю. Не люблю, и все. Что мне делать, а?

— Полюбить… — ляпнул Приск, тут же возненавидев себя за этот совет.

— Что? — Она нервно хихикнула. — Что ты сказал?

— Будь я военным трибуном, непременно к тебе бы посватался! — Приск не ведал, откуда взялась такая смелость. Может быть, потому, что от женитьбы был он двадцать с лишком лет огражден стенами лагеря.

Кориолла поначалу ничего не ответила, поежилась, поплотнее запахнула меховой плащ.

— Нас все время куда-то толкает в спину Фортуна, — сказал Приск. — Толкает туда, куда мы не хотим идти. Мы сопротивляемся, пытаемся свернуть на боковую тропинку, но она упрямо выводит нас все на ту же дорогу.

— Это правильный выбор? — спросила Кориолла.

— Не знаю. Скорее всего, нет. Просто неизбежный.

— Откуда ты, Приск?

— Из Рима.

— Там хорошо?

— Нет ничего лучше Рима, красивее Рима, величественнее Рима, страшнее Рима, — выпалил он.

— Ты хранишь мой браслет или продал? — вдруг спросила она.

— Храню.

Девушка кинулась ему на шею, чмокнула в губы и скрылась в доме.

— Что скажешь? — спросил на обратной дороге Валенс.

— Кориолла…

— Я не о девчонке спрашиваю. Ты в бабах понимаешь еще меньше, чем в лошадях. Я про усадьбу.

— Вроде хорошая. Стены добротные. Правда, комнат мало. Ну и… у Корнелия сын есть. Он ведь наследует. А дочерям достанется не больше четверти имущества.

— Сын наверняка уйдет легионером служить на двадцать пять лет. За усадьбой пригляд нужен. Кориолла у отца в любимицах, Корнелий наверняка оставит ей по наследству максимум того, что можно оставить женщине. Ну так что думаешь?

— Усадьба хорошая. Но граница близка.

— Вот и я про границу. Но если будет война, и границу отодвинут, усадьба эта вмиг в два, а то и в три раза подорожает. Вникаешь, о чем я?

— Не рано ли ты сговорил ее? — спросил Гай. — Еще два года ждать.

— Торопился опередить, — с усмешкой сказал Валенс.

— Кого?

«Неужели он меня опасается?» — изумился легионер.

— Не догадываешься?

Приск отрицательно мотнул головой.

— Нонний, — подсказал Валенс.

— Что, эта гадина?

— А, проняло! — Центурион невесело рассмеялся. — Я на этого Нонния собрал уже два свитка всяких мерзостей. Чуть он тронет кого, кто мне дорог, — вмиг передам все легату. Пусть почитает, насладится.

— Зачем ты взял меня с собой? — спросил напрямую Приск.

— Я завещание составил.

Приск поначалу не понял, какое имеет отношение завещание Валенса к этому визиту. Римляне — они, как известно, обожают писать завещания. Бывает, лет десять, а то и двадцать подряд переписывают, вносят дополнения, одному — сотню сестерциев, другому нарядные туники отпишут. За бездетными стариками ухаживают так, как ни за одним любимым и близким человеком не станут ходить, — чтобы внес в свое завещание, оставил миллиончик. «Время выгодной бездетности», — сказал Плиний.