Философы из Хуайнани (Хуайнаньцзы) - Автор Неизвестен

находили радости в семье, в обеспечении покоя жене и детям и ради этого не хотели бы остаться в живых, однако нашли удовлетворение в честных поступках, в смерти за господина[1073]. Поэтому и не остались дома. Ныне если с точки зрения Цзицзы посмотреть на Би Ганя, то эго доглядит глупостью, а если с точки зрения Би Ганя — на Цзицзы, то низко. Если с точки зрения Гуань Чжуна и Янь Ина посмотреть на Бо И, то это опять-таки глупо, а с точки зрения Бо И, поступки Гуань Чжуна и Янь Ина есть только проявление алчности. То, что все эти люди принимали или отвергали, — прямо противоположно, чего страстно желали, — обратно одно другому, но каждый из них искал удовлетворения в своем деле. Так что кто может их поправить? Цзэнцзы говорит: «Заслышав удары весла, птицы взмывают вверх, а рыба уходит в глубину». Так что выбор разный, но и те, и другие обретают себе удобное. Хуйцзы в сопровождении ста колесниц ехал вдоль озера Мэнчжу. Чжуанцзы, увидев это, выбросил свою последнюю рыбу[1074]. Пеликан пьет воду по несколько доу, и все ему мало[1075], а угорь, попади ему в рот хоть росинка, умрет. Чжи-бо владел Тремя Цзинь[1076], а все не мог успокоиться. У Линь Лэя и Жун Цици[1077] из одежды были только травяные плащи, но они и не думали жаловаться.

Отсюда видно, что интересы и поступки у каждого свои, зачем порицать друг друга! Тот, кто ценит жизнь, не будет ради выгоды вредить себе. Поборник чести в трудную минуту не уклонится. Жаждущий жалований при виде выгоды не думает о своем теле, а заботящийся о своем имени не способен к бесчестью и разборчив в средствах. Все эти суждения противоположны, как лед и пепел, как веревка и крюк, — где тот момент, в который они совпадают? Если бы мудрец выступил третейским судьей и примирил бы их, то не стало бы тогда правых и неправых. Для летящей птицы главное — гнездо, для хорька главное — нора. Гнездовые, построив гнездо, обретают приют; норные, сделав норку, — ночлег. Человеческий выбор, поступки и честь — это то же, что для птицы и хорька приют и ночлег. Каждый находит удовольствие в том, что несет ему покой. Достигший того, что ему соответствует, называется состоявшимся человеком. Поэтому тот, в чьих рассуждениях присутствует дао, все выравнивает и сводит в одно. Дао управленного государства состоит в том, чтобы высшие не докучали приказами, чиновники управляли ненавязчиво, мужи достойно несли службу[1078], ремесленники не позволяли излишеств в своем искусстве. Их действия подчиняются правилам[1079], и нет в них неразберихи; их сосуды совершенны, но лишены украшательств.

В смутном государстве не так. Те, кто отличается достойным поведением, друг друга возвышают, чтобы самим подняться; кто демонстрирует благопристойность, друг перед другом кичатся и фарисействуют. Их экипажи и колесницы исчерпывают все возможности росписи и резьбы, их сосуды соревнуются в гравировальном мастерстве. Те, кто гонится за товарами, считают сокровищем труднодоступные. Критиканы свои пустые разглагольствования выдают за остроту ума, соперничают в том, кто более поразит красноречием, долго разбирают суть, но так ничего и не решают, — в этом нет пользы для управления.

Ремесленник делает сосуд, проходят годы, прежде чем он будет завершен, — но он не предназначен для повсеместного употребления. Поэтому закон Священного земледельца гласит. «Если взрослый и крепкий мужчина не пашет, то в Поднебесной появляются страдающие от голода, если женщина, достигшая должного возраста, не ткет, то в Поднебесной появляются страдающие от холода». Поэтому сам пахал землю, а его жена ткала. Так, находясь впереди Поднебесной, они вели ее за собой. Они не ценили труднодоступных товаров, не пользовались бесполезными предметами. Вот почему у того, кто не прикладывает сил к пахоте, нечем пестовать жизнь, у того, кто не прикладывает сил к ткачеству, нечем прикрыть тело. Иметь излишек или испытывать недостаток, зависит только от тебя. Когда еды и одежды вдоволь, не возникают пороки и ересь. Когда царят покой и радость и нет «дел»[1080], то Поднебесная обретает равновесие и покой. И тогда Кун Цю и Цзэн Шэнь не имели бы места распространять свое «добро», а Мэн Бэнь и Чэн Цзин[1081] — силой утверждать авторитет.

В обычае разрушающегося мира использовать хитроумие и ложь, украшать и множить бесполезное, ценить заморские товары, дорожить труднодоступным богатством, не приумножать тех средств, которые нужны для поддержания жизни, а истощать полноту Поднебесной, порубить все, что составляет первооснову[1082] Поднебесной, надеть ярмо на коней и быков, превратив их в скот; перемутить людей; чистое превратить в грязь. Тогда жизни взметаются как пыль, все приходит в смятение и волнение. Чистосердечие и искренность оказываются размыты, люди утрачивают природные ориентиры. Тогда-то и появляются украшения из перьев зимородка, носорожьей и слоновой кости, расшитые парадные одежды, узорчатые ткани[1083] — чтобы волновать взоры. Ароматные яства из У и Цзин[1084], мясные и крупяные — чтобы усладить уста. Колокола, барабаны, флейты и свирели, инструменты струнные, деревянные, из металла и камня — чтобы наполнить звуками уши. Разговоры о том, что чему предпочесть, как себя вести, что такое обряд и благочинье. Открытая критика и советы, — чтобы лишать покоя сердца. И тогда народ вскипает и в великом смятении тратит дни на преследование выгоды, от волнения и суеты теряет силы. Законы и честь отрицают друг друга, правила поведения и стремление к выгоде противоречат друг другу, при этом будь хоть десять Гуань Чжунов, не навели бы порядка. Что же до богатых людей, то они ездят на колесницах и в экипажах, одетые в парчовые наряды, кони их украшены бунчуками и украшениями из слоновой кости, на колесницах — пологи и циновки, шелковое шитье и шнуры, цвета — желтое и зеленое — перебивают друг друга, всего не описать. А бедняки летом покрывают тело сермягой, подпоясанной веревкой, едят бобы, чтобы набить кишки, пьют пустую воду — чтобы спастись от летней жары. А зимой носят изрешеченный дырами бараний плащ, короткую одежду из грубой ткани, которая не покрывает тела, и греются у раскаленного очага. Эти люди не отличаются от простонародья, живущего за плетеными дверьми. Бедные и богатые далеки друг от друга, как государь от раба, — не стоит и говорить об этом. Используя уловки, ложь и фарисейство, они вольготно себя чувствуют среди современников. Держась правильного и разумного, будучи